Книга Так сказали звёзды, страница 32 – Ангелина Ромашкина

Люсинда: «Светка переживает из-за того, что ты думаешь на нее. Говорит, что не писала Колесникову».

Ага, как же, переживает! Кто бы еще, кроме милосердной Светланы, сказал Боре, где мы отмечаем Новый год?

Я сделала огромный глоток чая с душицей и мятой, чтобы успокоиться и не настрочить лишнего.

Ева: «Доехала. Все ок. Но настроения нет от слова “совсем”. С этими тремя говорить пока не хочу. Сейчас уже пойду спать».

Люсинда: «Могу приехать, если хочешь».

Ева: «Не надо. Повеселитесь там хорошенько».

Люся поставила лайк моему сообщению.

Я вылила остаток чая в раковину. За окном снова послышались залпы салюта. Почему нельзя поставить на окна звукоизоляцию, чтобы в полнейшей тишине лечь спать?

Я с грохотом убрала в сушилку кружку и села на подоконник. Какая-то семья недалеко от моего подъезда запускала фейерверки. Петарды, рассыпая искры, со свистом взлетали в словно перепачканное угольной пылью небо и въедались в него яркими мазками, которые тут же находили отражение в десятках окон близстоящих домов. Мальчик в синей шапке со смешным желтым помпоном обнимал отца за ногу и смотрел ввысь. А девочка в красной куртке держала маму за руку и временами, исподтишка, поглядывала на завораживающие огни. Зафиксируют ли они в памяти этот момент? Будут ли вспоминать о нем в минуты одиночества своей уже взрослой жизни?

У меня нет счастливых детских воспоминаний о том, как мы с родителями отмечали Новый год. На ум приходит лишь несколько кадров, потерявших с годами свой цвет.

Мне года четыре. 31 декабря. Папа завтракает на нашей маленькой светлой кухне и читает газету. Я спросонья залезаю к нему на колени и тянусь к вазочке с конфетами.

— Евчонок, ты же знаешь, тебе нельзя. Мама будет ругаться.

— Одну! Разок!

— Давай сделаем так, – шепотом говорит он, – я сегодня не пойду на работу. Мы достанем с балкона санки и поедем кататься на площадь. Там продают вкуснейшие печеные яблоки с грецкими орехами.

Я крепко-крепко обнимаю папу. Воротник его рубашки пахнет еловыми ветками и кофе. Тогда мы еще наряжали дома живую ель.

Не знаю, где была мама в тот день. Вероятно, работала, как и всегда.

Помню, как папа надел мне колючий шарф. Как намазал нос вонючим бальзамом «Звездочка», чтобы я не заболела. Как положил красное одеяльце в санки. Как мы быстро-быстро, с ветерком, доехали до площади. Как я огромными рукавицами держала сверток с горячим печеным яблоком.

Вечером домой пришла мама, а папа все-таки ушел на работу, забрав с собой ощущение исключительности подходящего к концу праздничного дня.

Через год родители разъехались. Елку под Новый год больше никто не ставил в нашей квартире. Мама перестала выписывать папину любимую газету. А санки отправились на ПМЖ на балкон. На площадь я иногда ходила с бабушкой, но не часто. В основном каталась с горки во дворе. А в Новый год ложилась спать. По режиму.

В детстве мама почему-то никогда не отпускала меня на Новый год к бабушке, хотя та не раз уговаривала ее привести меня к ней. А когда я стала старше, сама уже по укоренившейся привычке перестала наделять Новый год большой значимостью. Последний день в календаре – вот чем он был для меня многие годы.

Появление университетских друзей нарушило привычный уклад моей жизни в преддверии Нового года. Но то, что происходит со мной сейчас, возвращает меня назад, в детство. Пустая квартира. Я одна. Смотрю в окно. В небе вспышки недосягаемых орхидей. Я почему-то грущу. И иду спать.