Книга Измена. Я не буду твоей, страница 32 – Алина Давыдова

— Простите… простите меня, пожалуйста. Вы не должны были…

— Угу, не должен был.

Он подходит к уголку с кофемашиной и берет из корзинки бумажную салфетку. Передает мне. Выжидает некоторое время, пока я утру слезы и немного успокоюсь (меня трясет, руки не слушаются), а затем произносит прежним тоном, сухим и начальственным:

— Елена Сергеевна, подготовьте письмо, которое я у вас просил. После этого можете быть свободны. Завтра жду вас к семи утра, нужно подготовить несколько планов. Вопросы?

— Н-нет.

Игнатьев скрывается в своем кабинете и запирает дверь, позволив мне остаться наедине с непониманием и стыдом.

А через час приходит очередное сообщение от Димы. В нем нет ни оскорблений, ни попыток извиниться. Сухой текст.

«Я переночую у родителей. Возвращайся домой».

Не знаю, радоваться или переживать по этому поводу.

* * *

Мне до последнего кажется, что Дима обманывает. Никуда он не уедет, для него же позорно ночевать у родителей «при живой-то жене». Сам так говорил.

Сейчас я войду в квартиру, а он сидит на диване и ухмыляется как-нибудь неприятно. Не знаю, чего теперь ожидать от него — потому думаю о самом худшем.

Но в окнах не горит свет, и это меня немного успокаивает.

Я не готова потратить весь вечер на новую порцию переругиваний. Не готова обсуждать их стычку с Игнатьевым, а особенно — оправдываться за неё. Нет уж. Я не виновата в том, что Дима не умеет держать язык за зубами. Он искал благодарную публику для своего концерта? Он её получил. Персонал банка долго ещё не забудет эту сценку.

Меня встречает опустошающая тишина. В доме частенько бывало тихо, особенно, когда Дима ещё работал и задерживался допоздна. Но так, по-особенному, словно все звуки поглотил сумрак, никогда раньше. Как будто даже стены в курсе наших разногласий и заранее оплакивают брак, который кончился так нелепо.

Несколько мучительных минут я стою на пороге, не решаясь скинуть туфли. На вешалке — куртки Димы; в обувнице — его кроссовки. Он постоянно раскидывал их где придется, а я подбирала и ставила нос к носу. Мне нравился порядок, но я не требовала его от мужа, считая это исключительно женской обязанностью. Мужчина — добытчик. Женщина — хранительница очага.

Даже сейчас, чтобы чем-то занять руки и голову, я берусь за швабру. Мне начинать казаться, что квартира слишком грязная, и её необходимо немедленно очистить. Иначе можно будет задохнуться, наглотавшись пылью. Маниакальное желание навести порядок помогает отпустить мысли, которых так много, что они стучат по темечку.

Я думаю над поступком Игнатьева и никак не могу его понять. Вспоминаю, с каким равнодушием он повалил Диму, как склонился над ним и вежливо попросил от меня отвязаться. Только вот за показной благожелательностью скрывалась неприкрытая угроза.

Почему он помог мне? Зачем? Как будто мало таких семей, в которых «милые бранятся — только тешатся». Кто знает, вдруг мы — одна из них, и я бы кинулась спасать Диму с воплем: «Не тронь его, гад!»

А что, я лично такие видела. Одна моя подружка при любом удобном случае называет мужа алкоголиком и бездельником, но стоит кому-то заикнуться о разводе, как она первая кричит: «Что вы вообще знаете о нашей семье⁈ Не лезьте со своими советами! Мы счастливы».

Игнатьев не мог наверняка знать, насколько мне неприятно и больно. Не мог, но всё равно защитил.