Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 12 – Мари Соль

Поймав мой взгляд, произносит:

— Марин, я верну чемодан. Просто всё сразу не влезет.

Сглотнув, протолкнув кое-как вставший в горле комок, говорю:

— Подожди, Борь. Ты хотя бы объясни… Кто она? Как зовут? Как давно вы встречаетесь?

Я пытаюсь быть мягкой. Наверное, это моя персональная профдеформация. Привыкла, с детьми, на работе. Ведь с ними иначе нельзя. Только так, только мягко и вкрадчиво.

Борис прекращает заталкивать внутрь чемодана трусы. И садится на корточки возле него.

— В смысле? — брови его почти сходятся на переносице, — Ты же сказала, что знаешь?

— Да откуда, — я пожимаю плечами, издав нервный смешок.

— Ну, — он косится на свой телефон, тот лежит вниз экраном на крае кровати, — Я так понял, прочла переписку. С этим… Ну, как там его? Ну, твой этот чат! Джэ-мэ-тэ?

— Джи-пи-ти? — удивлённо взираю на мужа. Да, этот чат нам на работе давали в подмогу для бесед с особенно трудными подростками. Часто детям куда проще писать, чем говорить. И смотреть в глаза взрослому…

— Да, точно! — кивает Борис, подхватив телефон, трёт его о футболку экраном.

— Ты знаешь прекрасно, — отвечаю с присущим спокойствием, — Что я не имею привычки без спросу брать твой телефон.

— Ну, — пожимает плечами, — Всяко бывает впервые.

«Уж мне ли не знать», — отвечаю я мысленно. Боль начинает пульсировать в нервном сплетении. Как бывает, когда анальгетик прекращает своё действие в самый неподходящий момент. Я подавляю её всеми силами. Я научилась блокировать боль. Не обижаться, не принимать на свой счёт. На работе частенько приходится слышать угрозы и мат. Дети, как правило, не скупятся. Они уязвимее, слова — их защита от внешнего мира.

— Я полагала, ты понял, что это был розыгрыш. Глупый, наверное? Но уж, какой есть! Я хотела тебя разыграть, притворилась, что знаю.

Борис оседает на пятую точку, глядит на меня, как на душевнобольную:

— Ты в своём уме, Марин? Ты понимаешь, такими вещами не шутят?

Я усмехаюсь, сняв с кофты пылинку:

— Да уж, вещи действительно важные.

Он набирает в грудь воздуха и выдыхает с присвистом. Запрокидывает лицо к потолку и накрывает ладонями. Стонет, затем произносит:

— Марина, пойми, я люблю тебя, как… человека. Ты дорога мне, всегда! Я всегда буду рядом с тобой, я всегда приду на помощь по первому зову. Но есть и другая часть жизни, которая стала для нас недоступной.

Моё недоумение достигает своего апогея, когда я смотрю на любимого:

— Секс, ты имеешь ввиду?

Вместо ответа он глухо смеётся:

— Не только, Марин! Это всё… Мы живём, как соседи. Ты разве не чувствуешь этого? Ну, ты ведь психолог, Марина! Ведь ты же должна понимать?

— Я детский психолог, Борис. Ты забыл? — отвечаю спокойно, мотая на палец вылезшую из рукава ниточку.

— Ну, вот! Вот опять ты… Вообще без эмоций. Ты как каменный столб! Ну, ударь меня, ну? — подставляет он щёку.

Я вместо этого отодвигаюсь, подбородок плотней прижимаю к груди. И с глупой улыбкой шепчу:

— Это что-то изменит?

Борис оседает обратно на пол, приникает к изножью постели:

— Марин, — опускает лицо, — Марин, я так не могу больше, слышишь? Марин, я люблю тебя, и я не могу продолжать так жить.

— Как жить, Борь? — уточняю, — Мы разве плохо живём?

— Не живём! Существуем, Марина, — трясёт он ладонями. Руки широкие, сильные руки. Когда же в последний раз они обнимали меня? А теперь, значит, обнимают другую…