Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 133 – Мари Соль

— Ну, надо же! Мило с твоей стороны, — произносит Маринка. Берёт цветы в одну руку, торт — в другую и шествует гордо на кухню.

— Так какие документы, Марин? — возвращаюсь к вопросу.

Оказавшись на кухне, Маринка кладёт цветы и тортик на стол. Вынимает привычную вазу. Обычно всегда ставит букеты в неё.

— Чайник поставь, — говорит мне, — Чай будешь?

— Б-буду, — отвечаю рассеянно, вновь восклицаю, — Марин! Да какие документы-то, а? Договаривай!

Маринка, поставив цветы и расправив красивый бант, опоясывающий стебли, поворачивается ко мне, с непревзойдённым равнодушием. И говорит:

— На развод. Я решила всё официально оформить. Можно было онлайн, только я не умею, ты ж знаешь! Ты, если хочешь, то можешь зайти на этот сайт, как его… Госуслуги! Там, говорят, нужно какую-то форму заполнить. Ну, или дождись документов. Всего-то и надо, что их подписать.

Я стою, как в тумане смотрю на цветы. Я припёрся с букетом, с тортом. Чтобы что? Получить от ворот поворот?

— Какой развод, Марин? Да ты что? — непроизвольно роняю.

Маринка вздыхает:

— Такой, Борь! Такой. Ну, пожили, довольно. Детей вырастили, теперь нам с тобой в разные стороны. Тебе направо, а мне налево. Ой, нет! Наоборот, кажется? Тебе налево, а мне направо. Уж извини, — усмехается сказанным шуткам.

И опять… Ни слезинки, ни единого сбоя. Как робот, чес слово!

— Неужели я так безразличен тебе? — говорю, как обиженный школьник. И впрямь понимаю, что выгляжу именно так. Глупо, стыдно, смешно!

— Борис, — опирается Маринка спиной о наш кухонный ящик, — Ты мужчина всей моей жизни. Я никогда и никого не любила, ну, кроме тебя.

Это всё. Дальше она достаёт две большие чашки. На одной из них надпись «Мама», на другой «Папа». И забавные рожицы. Дети дарили нам с ней на какой-то из праздников.

— Ты какой будешь? Чёрный, зелёный? У меня и малиновый есть, — говорит.

У меня внутри закипает пожар. В противовес её хладнокровию! Неужели, даже сейчас она не может прикрикнуть, заплакать, или хотя бы топнуть ногой, наконец? Я пытаюсь взять себя в руки, но тщетно! Подхожу ближе к ней. Развернув к себе Маринку, хватаю её за плечи и смотрю ей в глаза.

— Ну, что? Это всё? Ты вот так… Ты… как… камень! — трясу я её.

Она делает вздох, мимолётно локтём подтолкнув одну чашку. Та падает на пол. И ровно по шву разбивается. И две половинки с пакетиком чая внутри остаются лежать на полу…

Сколько раз говорил, нужно было не плитку ложить на кухне, а ламинат. Ну, или хотя бы ковёр постелить! Да и вообще? Эти чашки, насколько я знаю, небьющиеся? Так какого же хрена?

Мои пальцы разжимаются. Маринка, присев, изучает урон. Это чашка — её. Надпись «мама» теперь разделилась на два равных слога: «ма» — «ма».

Взяв её в руки, Маринка вздыхает. Что у неё на лице, я не вижу. Но знаю, что там ничего… Пустота! Сейчас бросит чашку в мусорное ведро. Достанет другую. И станет, как делала до этого, наводить чай.

Но Маринка подносит к лицу, словно не верит тому, что чашка разбита.

— Ты что натворил? — произносит каким-то странным, совсем незнакомым мне голосом.

— Ч-что? — говорю я взволнованно.

— Ты-разбил-её, — словно сквозь сжатые зубы, бросает она.

— Я… Ну… Прости! Я ж не хотел, — я пытаюсь забрать два осколка из рук у жены. Но она не даёт. Словно зверь, зарычав и оскалившись.