Книга Маленькая женщина Большого, страница 32 – Мария Зайцева

И ловлю себя на том, что испытываю к ней что-то вроде нежности, похожей на материнскую или сестринскую.

Такая она трогательная, молоденькая совсем, напуганная изменениями в своей жизни. Пожалеть ее хочется.

Ей ласки и деликатности надо, и, если ласку тут ей обеспечивают, то с деликатностью явный напряг. Мужики же кругом бессмысленные. И бабушка, которая явно не успевает следить за всем.

— Не надо бояться и стесняться, — начинаю я, аккуратно подбирая слова, — это все естественно…

— Боже… Мне так неловко… — Василиса тихо идет обратно к кровати, — я с утра в туалет… Боже, думала умру от ужаса. Ощущение, что у меня там все… Не работает. Вообще. А еще дочь… Я до сих пор не верю… Это так странно, так непонятно… В голове не укладывается. Мы ждали же. Готовились… И хотели. Так хотели! А сейчас я смотрю… И страшно. Она такая крошечная. И уже — не часть меня. А если я ей что-то прижму? Или возьму не так?

Она говорит и говорит, явно радуясь, что рядом с ней женщина, врач, которой можно поведать о самых тайных, самых тяжелых мыслях.

У меня не было детей, я никогда не была беременна, не испытывала ни одного из тех ощущений, которыми сейчас делится Василиса. Но я ее понимаю. Это новый этап. И к нему никак не привыкнуть заранее. Только уже по факту.

Мы с ней беседуем до тех пор, пока в комнату не возвращаются оба ее мужчины. У каждого в руках поднос, выражение физиономий тревожное.

В первую очередь они осматривают саму Васю, потом — дочь у нее на руках, затем, синхронно, меня, словно проверяя, не случилось ли чего за время, пока их тут не было. Не навредила ли я их драгоценностям?

После в комнату заходит Валентина Дмитриевна.

— Васенька… Я тут подгузничков наделала.

— Боже… У нас же вообще нет ни одного… — ахает Вася, только теперь осознав весь масштаб трагедии, — как же мы?..

Она беспомощно смотрит на дочь, словно ожидая, что в любой момент грянет гром.

— А как до всего этого жили? — ворчит Валентина Дмитриевна, — твой отец не в памперсах рос, и вырос, слава богу…

Представив себе грозного Зевса в подгузничках, я невольно улыбаюсь, а парни, судя по сложным физиономиям, представившие ровно то же, не улыбаются, а прямо-таки ржут. Тихо, но до слез.

— А чего мы тут ржем? — слышу я хриплый со сна голос Зевса, чуть ли не подпрыгиваю от неожиданности. И ощущаю, как мурашки непрошено бегут по коже. Боже, какая реакция на него, обалдеть… Это же мне теперь сдерживать себя надо будет. Хорошо, хоть недолго. Скоро метель закончится… И все.

У парней, естественно, никакой такой реакции нет, они поворачиваются к Зевсу Виталику, смотрят на него пару мгновений… И принимаются ржать еще громче!

Он моргает удивленно, не понимая, что происходит, и озадаченное выражение хмурой брутальной физиономии смешит еще больше.

— Так… — Зевс, решив, что тут у всех коллективное помешательство, проходит в комнату и решительно расталкивает парней с дороги, — где тут моя Алисочка? Вылитая мамочка… Слава богу…

За его спиной парни, тут же прекратив ржать, озадаченно переглядываются.

Бабушка, махнув рукой на смехунов, забирает подносы у одного и второго, начинает сервировать низкий журнальный столик.

— Это почему еще она — Алиса? — до парней доходит, наконец, некоторое несоответствие ситуации, и вопрос задает Лешенька. Хмуро насупившись.