Книга Папа для Вишенки, страница 48 – Диана Рымарь

Оказалось, что девушку настолько сильно ударили по голове — видимо, какой-то тупой железкой, — что кость черепа в месте удара вдавилась в мозг. От этого она и не приходила в сознание полностью, не могла себя контролировать, бредила.

Операция будет сложной, реабилитация — долгой. Но мать Вишенки поправится, мне это обещали. А на реабилитацию ее отправят уже в Краснодар, поближе к дочке, о которой она не забывала даже в беспамятстве.

Естественно, до завершения операции я не могу вылететь домой. Вдруг что-то пойдет не так? Не смогу себе простить, если не буду рядом в критический момент.

Надо как-то упросить Наталию позаботиться о Вишенке еще пару дней.

Но перво-наперво все же стоит позвонить бабушке дочки. Ведь та уже начала мне написывать с вопросами: Почему полиция не чешется? Ты узнал, где моя дочь? Как Вишенка?

Очнулась, блин. Вручила внучку непонятно кому, наплевала на пропажу дочки, а теперь вопросы задает. Огонь, а не родственница у моей девочки.

Хожу по номеру еще пару минут, собираясь с духом.

Больше не теряя времени на раздумья, все-таки звоню бабушке Вишенки. Гудки тянутся вечность, и я почти надеюсь, что она не ответит. Потому что эта особа мне искренне неприятна.

Но нет, трубку снимают.

— Здравствуйте, я нашел вашу дочь, — выпаливаю я, едва она отвечает. — Елена в больнице, но все будет хорошо, через неделю ее перевезут в Краснодар на реабилитацию. До свидания. А точнее — прощайте.

Уже собираюсь прервать звонок, как она чуть ли не кричит в трубку:

— Погодь, погодь! Что с Ленкой-то?

В ее голосе слышится что-то похожее на испуг. Или все-таки показалось?

Шумно вздыхаю, тру пальцами переносицу. Похоже, объяснения затягиваются.

— Ты мне в трубку не дыши, толком лучше расскажи! — требует Надежда Татарина командирским голосом.

Начинается…

— На нее напали, избили, — отвечаю сухо. — Сильно.

— О-о… а я-то подумала… К-к-как Леночка? — В трубке раздаются сипящие нотки, словно бабка задыхается.

Надо же, забеспокоилась. Не прошло и полгода с момента, как она заклеймила дочь гулякой и сдала мне внучку.

— Хреново, — чеканю я, но затем все-таки смягчаюсь: — Я устроил ее в хорошую клинику, прогнозы утешительные. Я в Питере, контролирую процесс.

Про операцию не говорю намеренно, чтобы избежать новых вопросов и, не дай бог, истерик. Не вечность же мне тут сидеть и разговаривать с ней по телефону.

— Ты в Питере? — квохчет Надежда, шумно сопя. — А как же ж внучка моя?

Ох ты… Наверное, все ежики в лесу от удивления сдохли.

Теперь она еще и за внучку переживает, надо же.

Где были ее переживания, когда она совала мне ребенка прямо на улице? Мне — абсолютно незнакомому для нее человеку. Ей крупно повезло, что я не сдал ребенка в социальные службы. Я бы, конечно, так никогда не сделал, но ведь ей об этом неизвестно.

— Я оставил девочку с надежным человеком, можете за нее не переживать, — отвечаю с ледяным спокойствием, хотя внутри все кипит. — Я позабочусь о дочке.

— Ладно, так и быть, скажи своему надежному человеку, нехай везет девочку обратно ко мне, — заявляет Надежда с такой интонацией, словно делает мне одолжение. — Я уже отдохнула, справлюсь сама.

Я обалдеваю от этих слов, а бабушка Вишенки продолжает как ни в чем не бывало:

— Только дочку мне выходи там. Я сама лететь в Питер не могу, самолетов очень боюсь, да и где ж такие деньжищи взять на билет…