Книга Лилии для Эмилии, страница 57 – Екатерина Мордвинцева

— И ты решил прислать цветы.

— Я решил действовать, — он кивнул. — Я хотел, чтобы ты знала: кто-то думает о тебе. Кто-то хочет сделать тебе приятно. Кто-то ждёт встречи. Я не знал, придёшь ли ты. Я не знал, узнаешь ли меня. Но я должен был попробовать.

— А лилии? — спросила я. — Почему именно они?

Он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого.

— Лилии — твои любимые цветы, — сказал он. — Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии. Мы проходили символику цветов, и ты сказала: «Лилии — это возрождение и чистота. Когда я буду взрослой, у меня дома всегда будут стоять лилии». Я запомнил.

Я не помнила этот урок. Совсем. Но он запомнил. Семь лет.

— Лилии — символ чистоты и возрождения, — продолжил он. — Для меня они стали символом надежды. Надежды, что ты сможешь увидеть во мне не того мальчишку, а того, кем я стал. Надежды, что мы сможем начать заново. Что весна пришла не только в город, но и в наши жизни.

Я смотрела на него, и что-то во мне таяло. Та броня, которую я строила годами, — она трещала, плавилась, рассыпалась под его словами, как льдина под весенним солнцем.

— А 8 марта? — спросила я. — Почему именно этот день?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому что 8 марта — день, когда всё начинается заново, — сказал он. — Не календарная весна, а настоящая. День, когда можно исправить ошибки. Попросить прощения. Дать второй шанс. Я хотел, чтобы этот день стал для нас началом. Началом чего-то нового. Даже если ты не придёшь в первый раз, даже если не ответишь, — я знал, что попробую снова. Потому что ты стоишь того, чтобы пытаться.

Он замолчал, и я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Я сдерживала их изо всех сил, но они текли, и я не могла их остановить.

— Эмилия, — он протянул руку, вытер слезу с моей щеки. — Не плачь.

— Я не плачу, — всхлипнула я. — Я просто… я не знала. Я думала, что ты издевался надо мной. Что я была для тебя мишенью. А ты всё это время…

— Я всё это время помнил о тебе, — закончил он за меня. — Каждый день. Каждую минуту. Я помнил, как ты рисуешь, как улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Как ты поправляешь очки, когда сердишься. Как говоришь про лимонные пирожные. Я помнил всё, Эмилия. Всё.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то переворачивалось. Не лёд таял — что-то более сложное, более глубокое. Понимание. Принятие. И ещё — что-то, чему я боялась дать имя.

— Я тоже помнила, — сказала я, и это признание вырвалось само, без моего разрешения. — Я не хотела. Я старалась забыть. Но я помнила. Каждую обиду, каждую боль. Потому что… потому что ты был важен для меня. Даже когда я ненавидела.

Он замер, глядя на меня с таким выражением, будто я сказала что-то невероятное.

— Ты помнила меня? — переспросил он.

— Я помнила тебя, — повторила я. — Я думала, что это ненависть. Но, наверное, это было что-то другое. Что-то, чему я не хотела давать имя.

— И что это было? — спросил он, и в его голосе я услышала надежду.

Я смотрела на него, и в голове крутились обрывки школьных воспоминаний. Как он смотрел на меня в классе. Как прятал мой дневник, чтобы я обратила на него внимание. Как рисовал карикатуры, чтобы я на него посмотрела. Как подошёл на выпускном и сказал дурацкую фразу, потому что не умел говорить правильные слова. И как я всю ночь плакала, не потому что он меня обидел, а потому что… потому что он уходил. Он уходил из моей жизни, и я не знала, что с этим делать.