Книга Лилии для Эмилии, страница 86 – Екатерина Мордвинцева

— И ты снова прислал их.

— И я снова прислал, — он поцеловал мою руку. — Но теперь я могу сделать это лично.

— Лучше, — я улыбнулась. — Так лучше.

Мы допили кофе, съели пирожные, и я почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от кофе, не от сладкого, а от того, что он был рядом. Мой. Настоящий. Любящий.

— Пойдём гулять, — предложил он. — Сегодня такой день…

— Пойдём, — я кивнула.

Мы оделись, вышли на улицу, и я вдохнула полной грудью. Воздух пах весной — влажной землёй, первой зеленью и чем-то ещё, неуловимым, как счастье. Алексей взял меня за руку, и мы пошли по городу, который уже не казался мне чужим. Он был нашим. Как это утро, как эта весна, как эта любовь.

Мы пришли в ботанический сад. Яблоня стояла на том же месте, усыпанная цветами, которые падали на землю бело-розовым ковром. Мы сели под ней, как тогда, и я чувствовала, как лепестки ложатся на плечи, на волосы, на сплетённые руки.

— Помнишь? — спросил он.

— Помню, — я прижалась к нему. — Дождь, гром, мы бежим. И ты смотришь на меня так, что все обиды исчезают.

— Я смотрю на тебя так же, — он повернулся ко мне. — Всегда.

— Я знаю, — я улыбнулась. — Я вижу.

Мы сидели под яблоней, и я чувствовала, как время останавливается. Как все обиды, все страхи, все сомнения уходят, растворяются, исчезают. Остаются только мы. Здесь и сейчас.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не перестану благодарить тебя за этот год. За то, что ты дала мне шанс. За то, что поверила. За то, что осталась.

— Я никогда не перестану благодарить тебя за то, что ты ждал, — я посмотрела на него. — Семь лет. Сто тридцать семь пирожных. Ты мог сдаться. Но не сдался.

— Не мог, — он покачал головой. — Ты стоишь того, чтобы пытаться. Всегда.

Я поцеловала его, и в этом поцелуе было всё: прощение, которое я наконец дала; надежда, которую я не теряла; любовь, которая была сильнее всего.

Мы вышли из сада, когда солнце начало клониться к закату. Небо окрасилось в розовый и золотой, и город засиял тысячами огней. Мы шли по набережной, держась за руки, и я чувствовала, как весна заполняет меня изнутри.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Ты помнишь, что я сказала в тот первый вечер в ресторане?

— Ты сказала: «Попробуй».

— А потом?

— Потом ты сказала, что не прощаешь меня, но даёшь шанс, — он улыбнулся. — Я запомнил каждое слово.

— А теперь я прощаю, — я остановилась, повернулась к нему. — Я прощаю тебя, Алексей Гаршин. За всё. За школу, за сценарий, за видео, за все ошибки. Я прощаю тебя, потому что люблю. Потому что ты изменился. Потому что ты — мой.

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы.

— Ты правда прощаешь? — спросил он, и голос его дрожал.

— Правда, — я взяла его лицо в ладони. — Я прощаю тебя. Я прощаю себя. Я прощаю нас. За всё, что было. И я хочу начать заново. Не с чистого листа — слишком много было прожито. Но с нового места. Там, где нет масок, нет сценариев, нет школьных обид. Там, где мы — это мы. Настоящие. Неидеальные. Но вместе.

Он обнял меня, прижал к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Эмилия Соболева. Я любил тебя семь лет. Я буду любить тебя всегда.

— Я знаю, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Я тоже.

Мы стояли на набережной, обнявшись, и смотрели, как закат окрашивает небо в розовый и золотой. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, а мы были здесь. Вместе. Навсегда.