Книга Измена. Ты меня (не) забудешь, страница 52 – Tommy Glub

Я сжимаю руки, пытаясь удержать дрожь. Его слова рвут меня на части, каждая эмоция взрывается внутри. Хочу ли я в это верить? Хочу ли я простить?

— Сейчас мне хорошо. Ты сейчас рядом, — говорит моя душа, вырываясь вперёд раньше, чем я успеваю сдержать её. Это не слова, которые произнесла я. Это крик, заглушённый внутри меня, но всё же настойчивый.

— Ника… — он шепчет моё имя, как молитву, и я чувствую его пальцы на своей руке. Его прикосновение обжигает, а по телу пробегает волна мурашек.

В его голосе дрожь, которую он не может скрыть.

— Моя девочка… — он едва слышно произносит, но эти слова находят отклик во мне, как будто кто-то дотронулся до самого глубокого, спрятанного места в душе.

Внутри такси тихо, так странно тихо, будто город за окнами перестал существовать или отдалился в другую реальность, оставив нас вдвоём в этом крошечном, замкнутом пространстве. Тусклый свет фонарей лениво пробегает по его лицу, подчёркивая резкие линии скул, создавая на его коже мягкие, почти призрачные тени. Каждый раз, когда он говорит, что-то внутри меня оживает, поднимается волной, дрожит. Ожидание. Надежда. Глупое, бессмысленное чувство, потому что я знаю: он не можетсейчасдать мне больше. И даже если бы мог — я бы не приняла.

Это тупик. Мы оба в нём. Застряли, распятые на своих чувствах, неспособные двинуться ни вперёд, ни назад.

Почему мне сложно просто дождаться, пока мы доедем? Сложно дождаться этого мгновения, когда можно будет открыть дверцу машины, выйти, раствориться в холоде улиц, убежать — от него, от себя, от того, что разрывает изнутри. Почему один его взгляд ранит меня, как раскалённое лезвие? Почему его голос, такой спокойный, тёплый, будто специально сделанный, чтобы успокаивать, — наоборот, вызывает желание закрыться, спрятаться? Он слишком приятен, слишком глубок, и каждое слово ложится на меня тяжестью, от которой не сбежать.

— Ника… — он произносит моё имя, будто боится разрушить тишину. Его голос мягче, чем я ожидала. Тихий, как шелест бумаги, и в нём звучит правда. — Это правда. Я…

Я чувствую, как внутри что-то сжимается от его слов. От того, что он пытается сказать, и от того, что, возможно, я не хочу услышать.

— Нет, замолчи, — я резко покачала головой, чувствуя, как в груди поднимается яростный комок, готовый разорвать меня изнутри. Слова вырываются быстрее, чем я успеваю их обдумать, дрожат, но звучат громче, чем я бы хотела. Я смотрю на него с мольбой, почти умоляю. — Не нужно. Умоляю тебя. Не говори этого. Не говори, что ты жалеешь, пока продолжаешь оставаться с ней и растить вашу дочь. — Последние слова звучат как удар, они разрывают воздух между нами. — Я не хочу! — голос срывается, но я не могу остановиться. — Не хочу давать себе шанс думать, что я могу тебя не ненавидеть. Что могу… что могу снова принять тебя.

Он закрывает глаза, словно пытается справиться с болью, которую мои слова оставляют на его лице. Когда он вновь смотрит на меня, его взгляд наполнен усталостью и какой-то горькой честностью.

— Ника… — он почти стонет, и это звучит так, будто извинение само вырывается у него из груди. — Я бы с удовольствием исправил всё, что натворил. Но единственный вариант в нашем случае — это изобрести машину времени. Знаешь, мне не жалко себя или Свету. Я бы всё исправил только ради одного: чтобы ты не ощущала эту боль. — Он говорит это тихо, но каждое слово словно колет меня, одно за другим. — То, что ты не спала с Алеком — это мне ясно и так. Он тут ни при чём. А я, дурак, поверил ей. Поверил, потому что… потому что нельзя было верить Свете. Как бы идеальной помощницей она ни казалась, она…