Книга Горько. Одобрено нейронкой, страница 23 – Лина Коваль

Хотя я давно убил в себе все альтруистические задатки, потому что никто их не ценит. Как только все знакомые просекли, что я могу достать со дна все что угодно, начались регулярные звонки с приглашениями. И днем, и ночью.

«Микула, я кольцо в пруду потерял, жена яйца отрежет».

«Мик, я бухой купался, а цепочка слетела».

Или вот ещё, мое любимое: «Микулушка, мы тут на природу приехали, поставили ящик с пивом охлаждаться, а его, видимо, течением унесло. Приедь, а?»

Тогда-то я и ввел стандартную таксу для друзей. Для незнакомых - двойную. Для друзей Геморроича - тройную. Чисто из принципа.

Конечно, к работе в МЧС это не относится, но я не жалуюсь. Мне неплохо платят. На семью хватит.

Ночь проходит в раздумьях. Вернее, я всячески себя уговариваю, что это будет отличный новый этап и опыт. В администрации тоже не дураки сидят, знают, что делают.

— Привет, жена, - здороваюсь утром, отправляя в рот бутерброд с маслом и икрой.

— А, Микула, - хитро отвечает Шамаханская царица. - Привет.

— Ну что, готова отправить наш корабль под названием «Любовь» в плавание под названием «Жизнь»? - спрашиваю, прожевав.

— Тут такое дело. Отец… передумал.

— Что значит «передумал»?

— Я ему все рассказала, и он меня успокоил, что искусственное дыхание не является поцелуем. Не по-настоящему ведь. Поэтому не харам. И нам не надо жениться. Круто, правда?

— Ага, - прищуриваюсь, чувствуя, что меня наебали. - Скоро буду. Жди.

— Поедем в администрацию, как и договаривались? - с энтузиазмом спрашивает. - Отказываться от участия в проекте?...

— Ага, - мрачно говорю и сбрасываю звонок.

Целоваться будем.

По-настоящему.

Чтоб всем харамам харам.

Только всяким Кнопкам пока лучше об этом не знать.

В доме, как всегда в утреннее время, очень тихо.

Братья разъехались по работам. По пути каждый из них завозит своих детей в садик или школу. Мама с отцом давно на пенсии, поэтому ещё дрыхнут, а в кухне бесчинствуют мои наглые невестки.

В полном составе.

Когда я в майке и шортах открываю дверь, меня в прямом смысле встречают караваем, а Алсу, одетая в мой вчерашний сарафан, случайно оставленный в рекреации, широко улыбается, сверкая золотой коронкой на зубе справа. Кстати, в кокошнике она выглядит как наш сосед дядя Гаяз в белом колпаке, что надевает, перед тем как зарубить очередного ягненка.

— Па-а-алевых цветов веночек, в утренней ра-а-асе цветок[1], - заводит тоненьким голоском Альмирка, жена Шамиля, моего старшего брата.

Та самая, кому ни флору, ни фауну я бы никогда не доверила. Тот, у кого руки растут из пятой точки, - талантливый кудесник, по сравнению с Альмиркой.

— Соловья за-а-апев свисточек, со-ок березовый гла-а-аток, - продолжает Гузель, супруга Фаниса. Самая правильная из всех нас.

— Тишины послушать во-алю, па-а-а тропинке в лес густой, - у Денискиной Алсу, прямо скажем, голоса нет, поет будто дверь скрипит.

Она и самая противная. Отношения у нас натянутые.

— Па-а-а-абалтать с березкой вдоволь пра-а-а него и пра-а-а-а-а-а любовь, - тянет и пританцовывает моя школьная подруга Дианка. Самая моя любимая невестка. Ее муж - мой самый близкий брат Ильсур. Близкий, потому что мы двойняшки, но, получается, он тоже старший.

Невестки веселятся, окружают меня и горланят хором на русском языке, но со смешным татарским акцентом: