Книга Подарок на свадьбу бывшего, страница 102 – Диана Рымарь

А все же непонятно мне, отчего мать так резко изменила отношение к моей жене.

— Что ж ты столько лет ненавидела Риту, а потом решила защищать? — хмыкаю я. — Столько жуткого натворила…

Мать с шумом вздыхает и отвечает:

— Понимаешь, сынок, до меня не доходило, насколько несчастным я тебя делаю. Насколько раню тебя этим всем. Ты ведь не показывал, как тебе больно… А вот когда фото внучки увидела, так и дошло, каковы последствия моих действий. Я почти рада была в тюрьме оказаться, хоть какое-то наказание за мои дела…

— А-а, вот в чем дело? — хмыкаю я. — Хоть что-то стало понятно.

Вот, значит, почему она в тюрьму собралась на ПМЖ.

Лампа над головой опять мигает, и тени на лице матери колышутся, как живые.

— Я не прошу тебя меня отсюда вытаскивать, — говорит она твердо. — Я не боюсь тюрьмы, я в этой жизни уже ничего не боюсь. Только б одним глазком на внучку… Может, покажешь еще фото, если есть?

Молча достаю из кармана распечатанный снимок малышки, протягиваю матери. Фотография чуть помята — я носил ее с собой постоянно. На снимке Милена спит в белой кроватке, крошечные кулачки сжаты, на губах едва заметная улыбка. Волосики темные, как у меня, а носик точно Ритин — маленький, аккуратный.

У матери разглаживается лицо, взгляд становится мягким. Она любуется фотографией, проводит пальцем по изображению, словно может потрогать внучку.

Потом начинает тихо плакать. Слезы катятся по щекам, но она даже не пытается их вытереть.

— Какая же красавица… — шепчет она. — Совсем как ты был маленький…

Потом поднимает на меня глаза, полные слез, и дает наставления:

— Уезжай в Испанию, люби свою жену, расти дочку. А про меня забудь… Я тем лишь счастлива буду, что уберегла тебя от этого ирода окаянного. Пусть внученька счастливая растет, с хорошим отцом, надежным, а я тут посижу.

И так уверенно это все мне говорит, что дико делается. Всю жизнь прожила с отцом, как в тюрьме. И в тюрьму же от этой жизни сбежала.

Из одной несвободы в другую…

Что ж у нее за жизнь была, раз она считает тюрьму лучшим исходом.

Должна ведь когда-то наступить амнистия, разве нет?

Арнак

Мне не хочется снова навещать этого мудака в больнице, но приходится это делать.

Еще на подходе к больничному корпусу меня начинает выворачивать наизнанку. В животе все сжимается в тугой узел, во рту появляется металлический привкус. Каждый шаг по скрипучему линолеуму коридора отдается болью где-то под ребрами.

Запах хлорки и лекарств бьет в нос, перемешиваясь с тошнотворно-сладковатым ароматом больничной еды.

Морщусь, когда представляю его лицо. Этого ублюдка, который чуть не убил мою жену и наверняка попытался бы сделать это снова, если бы мать его не остановила. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли.

Когда подхожу к двери палаты отца, вижу на банкетке троих человек.

Братья, Вазген и Ашот, сидят серьезные, с каменными лицами.

Оба черноглазые брюнеты, как и я, с такими же резкими чертами лица и властными подбородками. Вазген, старший из нас, сцепил пальцы в замок и уставился в пол, челюсти напряжены. Ашот откинулся на спинку банкетки, но по тому, как он сжимает губы в тонкую линию, понятно — внутри у него такая же буря, как у меня.

Они уже обо всем предупреждены, с ними уже все обговорено, они на все согласились.