Книга Подарок на свадьбу бывшего, страница 106 – Диана Рымарь

— Кхм, кхм, — привлекаю внимание кашлем. — Здравствуй, папа.

Оба поворачиваются ко мне. Точнее, поворачивается только Любовь, отец как лежал без движения, так и лежит. Но взгляд теперь направлен в мою сторону, и в нем мелькает что-то похожее на страх.

— Любовь, вы уволены, — сообщаю громоподобным голосом.

Надо видеть, как расстраивается медсестра. Губы надуваются, никакой силиконовой подкачки не нужно. Глаза округляются от возмущения.

Она с яростью бросает на пол полотенце, которым вытирала со лба отца пот, потом недовольно фыркает и выбегает из комнаты, стуча каблуками по бетонному полу.

— Ч-ч-что д-д-делаешь? З-з-зачем-м-м… — лепечет отец.

К нему вернулась сносная речь, да. Однако не знаю, что он там себе повредил при падении, но теперь заикается. Возможно, из-за страха от пережитого. Или от понимания того, что прошлая жизнь навсегда потеряна.

Врач выдал нам тонны рекомендаций — занятия с физиотерапевтом и логопедом, массажи, лечебная физкультура. Обещал, что через полгода речь полностью восстановится.

Вот только никто с ним заниматься не будет.

Издевательски хмыкаю на его вопрос:

— Неужели ты всерьез думал, что я оставлю при тебе эту Барби с кровеносной системой? Чтобы она тебя, как младенца, своими титьками кормила? Ну уж нет…

Вижу, как у отца расширяются глаза, и с удовольствием замечаю в них нарастающий ужас.

— Д-д-договор… — лепечет он, пытаясь напомнить о наших условиях.

Отдельный дом, вышколенный персонал, все дела… Ага-ага!

Мне смешно. Серьезно.

— Какой такой договор? — очень натурально удивляюсь. — Не было никакого договора. Ты отдал генеральную доверенность Вазгену, старшему сыну, все как полагается, нотариус может подтвердить. Или не помнишь? Так все записано. Теперь все заботы о тебе на наше усмотрение, дорогой отец… И да, никакого отдельного дома тебе не видать, как и штаба подчиняющихся тебе слуг. Ты никем больше управлять не будешь. Ни-кем!

— Г-г-говнюк… — выдавливает он сквозь зубы.

Да, я такой, временами даже очень, а сейчас так в особенности.

Не чту отца своего, не уважаю и так далее и по тому же месту.

— Скажи спасибо, что я братьев сюда не пустил, — легко посмеиваюсь. — Вот уж у кого руки чешутся сломать тебе каждую кость по два раза. Хочешь, позову? Очень рвутся.

Отец молчит, и я вижу, как до него постепенно доходит вся безнадежность его положения. На лице застывает выражение обреченности, глаза тускнеют.

Он понимает — никаких поблажек больше не будет.

— Мы не будем раздувать скандала, — говорю ему с ноткой горечи в голосе. — Это никому не нужно, все хотят просто забыть… О том, что ты сделал, о тебе самом. Для всех остальных родственников ты отдыхаешь в Швейцарии, восстанавливаешь здоровье. Плаваешь в бассейне, наслаждаешься чистым горным воздухом.

Выдерживаю паузу, давая ему прочувствовать контраст.

— Но на самом деле ты останешься здесь, в подвале собственного дома. В этой сырой, затхлой комнате, где никогда не бывает солнца. Где единственные звуки — это капанье воды из труб и скрежет крыс в стенах.

— М-м-мариам ух-х-аживать… — пытается он что-то сказать про мать.

— О-о, тебе бы хотелось, чтобы жена подтирала тебе задницу до конца твоих дней, да? — Снова издевательски усмехаюсь. — Поиздеваться жаждешь над ней напоследок? Вижу, что хочется…