Книга Насильно отданная. Запретная любовь Шаха, страница 93 – Злата Зорич

Всё это было так болезненно во мне переплетено: моё желание отвернуться от него и моё желание, чтобы он открыл глаза. Моё отчаяние из-за прошлого и моя паника от мысли, что у нашего общего будущего может не остаться шанса.

Я накрыла его руку своей. Осторожно, хотя знала, что он вряд ли что-то почувствует. Просто хотелось уцепиться за подтверждение, что он здесь, что он не исчез, не растворился в этой больничной тьме.

— Зачем ты это сделал… — прошептала я, не рассчитывая, что он услышит. — Зачем ты пошёл туда один…

Ответа не было, но я и сама знала. Он сделал это потому, что не мог иначе. Потому что для него я была чем-то большим, чем жизнь. Большим, чем власть. Большим, чем моя к нему ненависть.

Нет, он не был чудовищем. Он был человеком. Сломанным, израненным, перепутавшим границы добра и зла задолго до времени, когда наши пути пересеклись. Он делал страшные вещи, но он не был монстром. Монстры не любят — а он… любил. Так отчаянно, так безоглядно, как будто это была единственная его способность, которую жизнь у него не отняла.

А я не могу продолжать жить, цепляясь за одну только ненависть.

Это всё ещё был не мир, не прощение, не избавление от боли. Это был лишь хрупкий мостик. Но я наконец почувствовала, что он есть.

Только бы он выжил… Иначе даже в этом возможном прощении не будет вообще никакого смысла.

Когда его пальцы дрогнули — едва заметно — я не сразу поверила. Но потом его грудь начала вздыматься сильнее. Голова чуть повернулась.

Я замерла — боясь спугнуть надежду.

Он медленно открыл глаза. Я видела, как ему больно. Как тяжело возвращаться из той тьмы, куда он ушёл. Он дышал рвано, цепляясь за воздух, и несколько секунд не мог сфокусировать взгляд.

А когда у него это наконец получилось, и он увидел меня — в его лице появилось что-то очень хрупкое, живое, радостное. Взгляд его мгновенно просветлел.

— Ты… жива? Ты в порядке? — прошептал он еле слышно, и я почувствовала, как что-то внутри меня ломается, рассыпается, распадается на части, освобождая место для чувства, которое я самой себе запретила. Слишком большого, чтобы назвать это каким-то одним словом. Слишком огромного, чтобы от него отказаться.

И тогда я заплакала — впервые за всё то время, что я провела в больнице в ожидании, когда Артур придёт в себя.

Я плакала о том, что мы потеряли. О том, что ещё можно спасти. И о том, что всё это время я упрямо делала вид, будто ненависть — единственное, что во мне осталось.

Я не пыталась как-то оправдать его. Не пыталась простить. Я просто была рядом. Потому что именно здесь было моё место. Здесь осталась моя душа.

Он приходил в себя очень медленно. Слишком медленно, чтобы я могла выдержать это спокойно. Я видела, как ему трудно дышать, как он морщится, когда пытается чуть повернуться, как его рука — та самая, сильная, твёрдая, неумолимая — теперь дрожит, если он держит стакан с водой дольше нескольких секунд. И каждый раз, когда я замечала эту дрожь, что-то внутри меня странно отзывалось — смесь жалости, боли и непрошеного, нелепого тепла.

Он почти не говорил первые дни. Его тело восстанавливалось медленно, но самый тяжёлый процесс происходил не под бинтами. Я чувствовала — он возвращается не только из боли, но и из глубоко душевного разлома.