Онлайн книга «В Сибирь с любовью»
|
— Акимов, ты меня не дефлорировал, ты мне ключицу сломал. Жениться по этому поводу на мне не обязан. И вообще это не ты, а ограждение это поганое и занос. Что у вас за страна такая Сибирь, то ноги кто-нибудь ломает, то руки… — Ну, не все же. Вот не сломанную и предлагаю. Цельную! — Так сучка же. Рыжая. И души нет. — Ну, что-то такое в тебе есть, хотя и рыжая… я пока не определился, что именно. — Когда определишься, поздно будет. — Так я всё про тебя понял уже, — и перечислил, загибая пальцы. — Ты честная, смелая, добрая и верная. Чего еще-то? А! Целуешь так, что башню сносит. — Костик, детей я тебе не рожу. И старая, и… не смогла уже. Не получится. Никак. — А тебе точно надо? Из детдома возьмем, если захочешь. И тут она зарыдала. — Танька! Медоед! Бесстрашная ты моя, ты что⁈ Ну, не хочешь замуж за меня — не надо, рыдать-то зачем? Я ж просто сразу сказал, чтоб ты поняла… Она поняла. Она вообще поняла больше, чем ей хотелось бы. Она ведь загадала быть живой… Быть живой — это больно, оказывается. И совсем не только из-за перелома, в груди гораздо больней. — Останешься со мной? Ну, хотя бы попробуешь? — В Усолье? — Везде! — И надолго? — Насовсем. — Костя, а так бывает? — Тань, я не знаю, как бывает, — признался честно, — бывает оно по-разному. Но, честно скажу, больше мне так ржать просто не с кем! В том числе, и в коечке. Когда женщина с тобой в коечке смеется, у нее такая волна по телу идет, ммм… — Ну, я-то вместе с гипсом теперь колебаться буду, ты ж понимаешь? — Тем увлекательней! — Ох, Акимов… — Не называй меня по фамилии. От своей женщины — бесит… Мне этого на службе хватает. О, как. Она уже «своя женщина». Еще не сказала ничего, не согласилась, а уже присвоил. Хваткий же… Может, надо было Терентьева выбрать с той дачкой, чем теперь думать, как из этого захвата выбраться невредимой? А, невредимой не получилось уже — охнула от боли в плече. — В Сибирь, — сказала, — я не поеду! — Дык ты уже в Сибири. А на Камчатку? Так-то я в Дальней авиации, рванем? Но «рванем» в ее голове вызвало совсем другую картину: — Костя… А машина же — всё, да? Вопрос был дурацкий по обстоятельствам, сама понимала, при условии того, что оба живые и целые почти, да и что там могло остаться после той аварии, но… — Своевременно. А это тебя прям сейчас серьезно интересует? — Честно? Моя ключица меня интересует больше. Но давай ты просто расскажешь мне, что было. — Что было, что было… Занесло, хотя скорость всего семьдесят была. Вошли в ограждение, встали в свечку, потом сальто через крышу… Вот-вот, ты опять очень вовремя глаза закрыла, мне дальше рассказывать, нет? Потом проехались на крыше, докрутились и на колеса встали. Я только в фильмах американских такое видел, повторять не рискну. Хорошо, что вдвоем в машине, те, кто сзади, могли бы не выжить. — Ой, маааать… — Знаешь, что самое интересное… Стойки кузова погнуты, крышу помяло, продавило почти. Но она заводится и едет. Холодно, правда, без стекол-то. Но летом покатаемся. Кабриолет на миллион! И, очень чутко, внимательно глядя, ловя каждое движение ее лица: — Так что, останешься? Покататься? Это ведь предложение, от которого не отказываются? — Костя, а, может, как-нибудь… так? Без свадьбы обойдемся? — Так не получится. Я уже медсестрам сказал, что ты моя жена, иначе б не пустили в палату… Ты очень долго не хотела приходить в себя, Тань, ужасно страшно было. Смотрела в лицо его, в излом брови, в глаза темные, цыганские, и не могла вместить — то есть, ему, боевому летчику-бомбардировщику было… страшно? За нее? За нее давно уже никто не боялся, наверное, как раз после смерти мамы. — Страшно, что убил? — И это тоже. Но больше страшно было — того, что сказать тебе не успел. — Это же как звучать будет, — произнесла задумчиво, — Медоед-Акимова? — Как-как, как в «Мире животных», — и легко продолжил голосом Николая Дроздова. — Медоед Акимова водится на бескрайних просторах Сибири, шерстка этого зверька рыжая, характер бесстрашный, временами агрессивный. Зимой он не линяет, сохраняя на протяжении года один и тот же яркий наряд… Медоед Акимова всеяден, но в условиях естественной среды обитания склонен к хищничеству. Уткнулась лицом в подушку, подвыла сквозь слезы: — Пе-ре-стань-не-мед-лен-но, мне же смеяться больно, ааааа… Обнял очень аккуратно, стараясь в малом боли не причинить: — Не бойся, — сказал, — если что, отпущу на волю… ты же в неволе не размножаешься. Киснешь ты в неволе, я понял уже. Медоед-Акимовой хватило двух встреч с Акимовой-бывшей, чтобы та согласилась отпускать Ваньку на каникулы и выходные к отцу. Отчасти для Ваньки и завели они огромного лохматого пса породы кабыздох, взяв того из приюта. Но спать Татьяна все же предпочитала с мужем, когда выяснила, что верными бывают не только собаки. |