Книга Порочные бандиты для булочки, страница 66 – Бетти Алая

— Степа, — начинает Герман. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Требовать, чтобы она ушла. Я готов списать долг и дать вам столько денег, чтобы вы начали новую жизнь где угодно, не думая ни о чем. Это мое предложение.

Дядя Степа делает глоток, ставит стакан. Он поднимает на Германа взгляд, прямой, мужской.

— Деньги твои мне даром не нужны. Проживу как-нибудь. А она… — кивает в мою сторону, — она у меня одна. Как дочь. Ее счастье — вот что мне нужно.

Дядя выпрямляет спину. Никогда прежде я не видела его таким. Его голос становится стальным.

— Ты мне сейчас, как мужик мужику, поклянись, что этот кошмар последний. Что ты будешь ее беречь, как самое дорогое. А если… — дядя делает шаг вперед, и в его глазах вспыхивает такая первобытная ярость, что даже Герман замирает. — А если хоть волос упадет с головы Нины… я найду тебя. Старый, больной, но найду. И мы с тобой по-мужски поговорим. Ясно?

Тишина. Герман не моргает. Он смотрит в глаза дяде Степе, принимая его вызов, его боль, его право на эту угрозу.

— Ясно, — говорит он четко. — Клянусь. Она под моей защитой. Все ее проблемы теперь мои. Ее безопасность — мой единственный приоритет. Никто и никогда не причинит ей вред, пока я жив. И Макар тоже. Ваша угроза бессмысленна. Она, — он бросает на меня короткий взгляд, — уже и так для нас закон.

Дальнейшие часы сливаются в мучительную тягучую бесконечность. Я уже не плачу. Сижу, сжимая в кулаке пустой стакан, и смотрю в белую стену. Дядя Степа дремлет, склонившись на бок.

Шаги.

Мы все вздрагиваем. Из реанимации выходит тот самый врач. Он снимает шапочку. Лицо серое от усталости.

— Жив, — произносит просто, обращаясь к Герману. — Пуля прошла навылет, задела край печени, повредила сегмент кишечника. Всё ушили, промыли. Кровопотеря огромная, но восполнили. Крепкий организм, феноменальная воля. Кризис миновал. Будет долго восстанавливаться, но прогноз положительный.

Шумно выдыхаю и закрываю лицо руками. По телу пробегает мелкая дрожь. Жив. Жив. Жив.

Герман стоит неподвижно. Он кивает врачу коротко, без слов. В этом кивке — вся его благодарность.

Врач уходит.

Я поднимаю взгляд. Герман смотрит на меня. В его серо-голубых глазах, отражающих холодный свет ламп, тает последняя льдинка невысказанного страха. Остается только огромная усталость и… тихое облегчение. Он протягивает мне руку. Не приказывая. Предлагая.

И я иду. Мимо спящего дяди. Мимо этого ада длиною в день. Туда, где теперь есть только одна правда на всех троих: Макар выжил. И наша странная, исковерканная, безумная история продолжается…

Нина

Месяц спустя…

В индивидуальной палате пахнет антисептиком и дорогим кофе, который привозят по заказу Германа.

Макар, опираясь на поднятое изголовье койки, ерзает в нетерпении.

— Я сказал: всё! Кончайте! Я выписываюсь! — Он за месяц окреп, но все еще с трудом двигается.

— Ты вчера ещё от боли корчился, — невозмутимо парирует Герман, отставляя чашку. Он стоит у окна, как всегда напряженный. — Одно неловкое движение — и швы разойдутся. Ты хочешь, чтобы Нина снова стирала твою кровь с пола?

Мое имя, произнесенное его бархатным баритоном, действует на Макара, как стоп-сигнал. Он оборачивается ко мне, и в карих глазах уже не ярость, а мольба.

— Булочка, ну скажи ему! Я тут сойду с ума!