Книга В тени эмира. Шрамы на песке 2, страница 12 – Ирэн Блаватская

— Ты заметно отличаешься от юных барышень, с которыми мне приходилось сталкиваться. Обычно женские интересы — они более утонченные... украшения, наряды, ароматы.

— Да-да… а еще музыка, поэзия и танцы, — вставила Эми, смеясь. — Так мама всегда говорила и добавляла, что конюшня — это не поэтический салон, где девушка из общества может прикоснуться к прекрасному.

— Она права. Скорее это увлечение для мужчины, для которого чистокровный породистый скакун — это уже целая поэма и бесконечный источник вдохновения.

— Это у меня в папу, он с детства прививал мне эту любовь, даже однажды взял с собой на аукцион. А мама — любовь к музыке, она была изысканной, необыкновенной женщиной… В глубине души я всегда восхищалась ею, но, к сожалению, не смогла стать такой, как она.

— Зато внешне вы очень похожи. Очевидно, ты взяла все самое лучшее от своих родителей.

— А однажды я увидела белую лошадь и была очарована ею. Мы тогда уже были помолвлены со Стивом и планировали пожениться. Отец загорелся идеей подарить мне на свадьбу такую же… — Девушка запнулась от внезапно нахлынувших воспоминаний, о которых не хотела говорить, но слова как-то непроизвольно сами вышли из нее, и она негромко добавила: — Белоснежную…

— Почему белую? — мгновенно спросил Фалах, в глазах которого заплясали черти… Хотя в такие редкие приятные минуты ему меньше всего хотелось слышать о других мужчинах.

— Как символ целомудрия, чистоты и непорочности невесты. Отец очень гордился тем, что сумел привить мне правильные морально-нравственные ценности, и хотел, чтобы на свадебной церемонии я вышла к жениху верхом на ней. — Она тяжело вздохнула. — Мы были с ним очень близки... — Замолчала и отвернулась, чувствуя тупую боль в груди и большой ком, так некстати подкативший к горлу.

— Эми, — прошептал он, прижал к себе и погладил по плечу. — Не надо... хватит грустить… Ты им уже не поможешь.

— Я очень скучаю по своей прежней жизни… По маме и папе… Очень… — прошептала едва слышно.

— Мы все когда-то теряем близких, я знаю, как это больно… Но им еще больнее видеть, как ты страдаешь… Не мучай ни себя, ни их… Ты слышишь меня? Отпусти их… Дай их душам упокоиться.

— Я постараюсь, — вздохнула тяжело.

Он был счастлив, что впервые они ведут себя как нормальные люди… не спорят, не ругаются, не обвиняют друг друга, пытаясь сделать больно, наоборот — тепло общаются как близкие люди, делясь душевными воспоминаниями… и потому не хотел разрушать эту приятную идиллию.

— Какие у тебя на сегодня планы?

— Какие у меня могут быть планы при моем скудном выборе?

— Не хочешь побывать в моей конюшне? — быстро спросил он, пока она не углубилась в воспоминания и не ушла в себя.

— Хочу… Очень... Если можно, — отозвалась она.

— Сейчас расправимся с завтраком и пойдем… Как тебе такой расклад? — Он повернулся к ней и слегка сжал ее плечо.

— Правда? Я с удовольствием, — наконец улыбнулась девушка.

— Значит, договорились…

Уже через час эмир Хафрака в сопровождении своей наложницы, советника и главного придворного конюха Хасана не спеша передвигались по длинному коридору эмировской конюшни… Просторная абайя полностью укрывала тело женщины от любых посторонних взглядов, никаб наглухо скрывал волосы, лицо и очертания изящной шеи, оставив открытыми только необыкновенной красоты глаза. Она казалась совсем неприметной, и распознать ее было почти невозможно, но так казалось только на первый взгляд… потому что каждый житель халифата, кто только видел ее, знал, что за черным нарядом скрывается самая важная женщина их повелителя, его главная фаворитка, чужачка, и, как ее все называли — хурма байда (араб. «белокожая женщина»).