Книга В тени эмира. Шрамы на песке 2, страница 120 – Ирэн Блаватская

От этих мыслей кровь стыла в жилах.

До чего же сильно она должна была ненавидеть его… до какой степени он довел ее своим недоверием, своей жестокостью, своим холодом, если, несмотря на смертельный страх и все опасности пустыни, она предпочла бежать в неизвестность, лишь бы больше не оставаться рядом с ним.

Фалах медленно прикрыл глаза, чувствуя, как грудь сдавливает тупая, невыносимая боль.

— Аюни… девочка моя… где ты?.. — хрипло сорвалось с его губ, и в этом тихом голосе было столько тоски, отчаяния и запоздалой любви, что, казалось, даже сама пустыня замерла, слушая его боль.

Он знал — во всем случившемся виноват только он. Никто другой. Ни враги, ни интриганы, ни завистники. Только он один. Недоглядел. Не почувствовал. Где-то просчитался. Должен был предвидеть всё… обязан был защитить ее от этого мира, от людской подлости, от собственных вспышек ревности и слепой, разрушительной гордыни.

Бедная девочка… Несчастная жертва его любви, которая вместо защиты стала для нее клеткой. Жертва его подозрений, его холодности, его упрямства… Теперь она скитается неизвестно где, совершенно одна, носит под сердцем его ребенка, а он даже не знает, жива ли она… не знает, плачет ли сейчас где-нибудь среди песков, засыпая в холоде и страхе, не знает, есть ли у нее вода, укрытие, хоть кто-нибудь рядом…

И самое страшное — ничем не может помочь.

От этого бессилия хотелось выть.

Он медленно прикрыл глаза, и память снова, как раскаленный нож, полоснула по сердцу воспоминанием о той ночи… их последней ночи вместе. До самого рассвета он держал ее в своих объятиях, словно предчувствовал, что теряет. Не мог разомкнуть рук, не мог отпустить, не мог надышаться ею.

Она уснула у него на груди — усталая, тихая, удивительно спокойная… такая хрупкая в его руках. А он смотрел на нее всю ночь. Смотрел жадно, мучительно, словно пытался навсегда запомнить каждую черточку ее лица, каждый вздох, каждое движение ресниц. И так и не сомкнул глаз до самого утра.

Он сходил с ума. От любви. От ревности. От страха потерять ее. И именно тогда, в эти бесконечные часы рядом с ней, он окончательно понял — не сможет больше жить без нее. Не сможет дышать, просыпаться, существовать в мире, где ее нет.

Но и рядом с ней жить тоже не мог. Потому что для гордого эмира было невыносимо унизительно искать любовь там, где ее, возможно, никогда не было. Смотреть в любимые глаза и каждый раз бояться увидеть в них чужое имя… чужого мужчину… чужие воспоминания. А еще унизительней — пытаться вымаливать ее чувства жалкими крохами. Ловить случайную улыбку, прикосновение, теплый взгляд, как голодный ловит упавшие на землю крошки хлеба.

Нет ничего страшнее для мужчины, чем понимать, что сердце женщины принадлежит не ему… и никогда по-настоящему не принадлежало. Невозможно заставить полюбить себя. Во всяком случае, ему это так и не удалось.

Это было похоже на безумие. На медленное удушье. На тупик, из которого не существовало выхода. Он метался между любовью и собственной гордостью, между желанием удержать ее любой ценой и пониманием того, что насильно удержанная любовь превращается в унижение. Еще немного — и он окончательно потеряет самого себя.

Тяжело сжав челюсти, Фалах отвернулся к окну, за которым медленно умирал закат, окрашивая пустыню в кроваво-красные цвета. Лучше бы он никогда не видел тех обгорелых клочков бумаги… этих проклятых «хабибти»… этого «навечно твой С»…