Книга Развод. Война без правил, страница 61 – Елена Валерьева

— Ты правда выходишь за него, — сказал Илья вместо приветствия.

— Да.

Он усмехнулся. Безрадостно.

— Быстро.

— Нет, Илья. Просто ты очень долго думал, что после тебя я должна остаться поломанной.

Он молчал. Долго.

— Я любил тебя, — произнёс наконец.

Вот это было неожиданно. Почти смешно. И очень поздно. Я посмотрела на него внимательно.

— Возможно. Как умел.

— Я правда не хотел всё разрушить.

— Но разрушал.

— Я думал, ты всегда будешь рядом.

— Вот в этом и была твоя главная ошибка.

Он сжал пальцы на чашке.

— А если бы я тогда… — начал он.

— Не надо, — перебила я мягко. — Не надо придумывать параллельную жизнь, v котором ты вовремя опомнился. Её не было. Есть эта. И в ней я не твоя.

Он закрыл глаза на секунду. Потом кивнул.

— Я понял.

— Наконец-то.

— И он правда… — Илья запнулся. — Он правда любит детей?

Я даже не сразу нашлась, что ответить. Потому что вопрос был не o ревности, не o сравнении мужчин, а o самом больном месте — там, где Илья сам когда-то не дотянул.

— Да, — сказала я честно. — Он любит не «правильно» и не показательно. Он просто рядом. И они это чувствуют.

Илья медленно выдохнул.

— Тогда, наверное, всё.

Я кивнула.

— Да. Всё.

Он посмотрел на меня в последний раз. Не как хозяин, не как победитель, не как мужчина, что ещё надеется отыграться. Просто как человек, который наконец понял цену своему эго.

— Будь счастлива, Алина, — сказал тихо.

— Буду, — ответила я.

И это не было угрозой. И не местью. Просто констатацией. На этот раз — окончательной.

Свадьбу мы сделали маленькой. Не потому, что не могли позволить себе большую — могли, ещё как. Максим вообще мог бы превратить её в событие, о котором потом месяц писали бы журналы. Но нам не нужно было событие. Нам нужна была правда.

Мы расписались в пятницу. Утром. В присутствии детей, Жени, Орловой и Ремезова, который выглядел так, будто его насильно вытащили из привычной юридической тени в мир человеческих чувств. Лера держалась с королевским достоинством, Егор нёс кольца так серьёзно, как будто от этого зависела безопасность государства, Мила разбрасывала лепестки цветов не по дорожке, а по всем присутствующим сразу и была уверена, что это гораздо красивее. На мне было простое молочное платье. На Максиме — тёмный костюм и то самое выражение лица, которое бывает у очень сильных мужчин только в моменты, когда им есть что терять.

Когда нас объявили мужем и женой, он поцеловал меня не долго, не показательно, очень спокойно. Но в этом поцелуе было всё: суды, дети, страхи, первый «нет», первый «я не отойду», все мои попытки убежать, все его попытки не сломать меня своей силой — и та ночь, после которой уже нельзя назад.

После росписи мы поехали не в ресторан. Домой. Домом к тому моменту был уже не «мой» и не «его». Наш. Не сразу, не сказочно, постепенно. Мы выбрали дом за городом — не такой пафосный, как у Воронцовых, но живой. С деревьями, большой кухней, комнатами для детей и кабинетом, где я могла работать, если брала что-то на дом. Максим не «перевёз нас к себе». Мы вместе выбрали место, в котором никто не был приложением к чужой власти. Это важно. Иногда важнее любви.

Вечером, когда дети уснули в новых комнатах, а Женя, Орлова и Ремезов наконец уехали, мы остались вдвоём на террасе. Сентябрь был тёплым, небо — ясным, на столе — недопитое шампанское, внутри дома — та тихая полнота, которая бывает только там, где люди наконец перестали воевать с жизнью. Я смотрела на Максима и думала о странной вещи: как много лет я считала, что цена тишины — моё молчание. Терпение. Удобство. Умение сглатывать. Красиво выглядеть в чужой лжи. Не мешать. Не требовать. Не быть сложной.