Книга Предатели, страница 47 – Айя Субботина

Но все равно перепроверила.

Чтобы теперь сидеть над всем этим «богатством» и пытаться успокоить бешено бьющееся сердце.

Я — беременна.

Это абсолютно точно ребенок Рэйна, потому что с тех пор, как Островский узнал о том, что «станет отцом», он перестал интересоваться мной как женщиной. И практически не ночует дома — за две недели, кажется, провел в кровати всего пару ночей. И это огромное облегчение для меня.

А с другой стороны…

Медленно, вяло, как сломанный цветок, оседаю на пол ванной, до боли сжимаю колени и мысленно уговариваю себя больше не вспоминать о том единственном разе, когда мне казалось, что я, наконец, узнала, каким приятным может быть секс.

Мне нельзя думать о мальчишке.

Потому что вслед за мыслями о его губах, руках и грубых движениях во мне, приходят мысли о том, что я — хорошая и правильная молодая женщина, превратила его в средство. Сделала способом выживания. Использовала в своих целях.

Прости, Всевышний, ибо я согрешила…

И прямо сейчас я готова добровольно отдать душу дьяволу, потому что заслуживаю презрения больше, чем пропащая женщина.

Но мне очень сильно, пусти и трусливо, но хочется жить. И не в роли куклы, которую могут сломать за любой неправильный взгляд, а как живая женщина, которая хочет посмотреть мир, заниматься чем-то интересным, развиваться, становиться на ноги и больше никого и ничего не бояться.

Во мне растет маленькая жизнь.

Мой билет на свободу, как я думала в самом начале.

Но я даже выдохнуть толком не могу. В груди все горит, сдавливает, как перед сердечным приступом. Даже тяжелые длинные вдохи-выдохи не помогают справиться с паникой.

И какой-то очень тяжелой острой болью.

Разве вот так женщина должна узнавать о беременности?

Разве она не должна радоваться, прыгать до потолка и представлять, на кого будет похож ее будущий ребенок?

Мой будет рыжим и голубоглазым?

Я бы хотела.

Но это безумие, потому что это так же далеко от внешности Марата, как если бы у моего сына был узкий разрез глаз или темный цвет кожи.

Нужно взять себя в руки, пока сантименты не разбили прочный фундамент моей лжи.

Встаю, держась за край раковины, открываю вентиль холодной воды и долго умываю лицо.

Смотрю в зеркало на ту женщину, которая упрямо поджимает губы и решительно хмурится.

Все будет хорошо.

Теперь все будет хорошо, Анфиса.

Теперь ты в безопасности.

Четыре года спустя

— Тебе все это чертовски идет, Дождик, — воркует Ангелочек, прикладывая к моей рубашке от «Eton»[1], на бирке которой — четырехзначная цифра. — Просто… охуенный красавчик.

Смотрю на себя в ростовое зеркало и устало потираю переносицу.

Как по мне, все эти дорогие шмотки, костюмы, галстуки и туфли из кожи какого-то невинно убиенного поросенка — просто одна большая лажа. Какая к херам разница, явлюсь я в ресторан вот так, изображая Золотого мальчика, который заработал свой первый миллион зелени за полгода роботы башкой, или в джинсах, кедах и футболке с принтом из пары крепких слов? Для меня никакой. Но снобам нужна картинка. И покер-фейс.

Сейчас у меня уже десять миллионов.

И заслуженное место в первой десятке самых молодых и богатых холостяков.

— Этот, — наконец, выбирает галстук Ангелочек, но делает продавцу знак упаковать и остальные. — Ты будешь просто неотразим.