Книга Пуанты и шипы, страница 2 – Diana Luras

Шла очередная репетиция в костюмах. Сцена третьего акта — сцена безумия, где героиня танцует на грани между жизнью и смертью. Я была на пике эмоционального и физического напряжения.

Я выполняла серию стремительных жете (прыжки с ноги на ногу) по диагонали сцены последний прыжок должен был быть особенно высоким и затяжным, с плавным переходом в арабеск.

Я оттолкнулась левой ногой, но крошечный кусочек канифоли на полу сделал опору чуть более скользкой, чем нужно. Мое тело, уже находившееся в полете, микронно сместилось. Это смещение нарушило идеальную траекторию.

Приземление было моментом истины. Правую ногу, несущую на себе всю массу тела в падении с высоты, я поставила не на целую стопу с правильной амортизацией, а чуть впереди, на внешний край. Голеностопный сустав, рассчитанный на определенную амплитуду, пошел вовнутрь дальше, чем это физически возможно.

Это был не громкий хруст, а скорее глухой, влажный щелчок, похожий на звук разламываемой толстой сырой ветки. Его услышала только я.

В первые миллисекунды я ощутила не боль, а странную противоестественную пустоту в суставе. Ощущение, что нога ниже щиколотки вдруг перестала быть частью моего тела. Я будто приземлилась в никуда.

После я рефлекторно попыталась встать на обе ноги. Неудача. Правая нога подкосилась, как тряпичная, и я рухнула вниз. Тренер бежала ко мне, и кричала, чтобы я не двигалась.

Через 3 секунды пришла боль: острая, жгучая, обжигающая. Она доносилась из глубины сустава, будто кто-то всадил в него раскаленный нож и с силой провернул.

Как мне затем объяснили, у меня наступил шок. Все, что я слышала — это звон в ушах. Сцена, лица, склонившихся надо мной тренера и танцоров поплыли, как в дурном сне. Я не могла говорить, лишь хватала ртом воздух. Мой внутренний диалог был сведен лишь к одной постоянно повторяющейся мысли: «Встань! Вставай сейчас же! Репетиция!».

Кто-то попытался дотронуться до моей ноги. Это прикосновение вызвало новую волну тошнотворной боли. Я увидела, как мой голеностоп начинает опухать, как будто кто-то надувал шарик. Это был отек — тело кричало о катастрофе.

В этот момент меня пронзила вторая, более страшная мысль: «Это не растяжение. Это что-то серьезное. Все кончено!».

Затем меня везли на каталке по бесконечным больничным коридорам. Я плакала сколько не от боли, сколько от ужаса. Мои слезы были тихим отчаянием. Я смотрела на свои натренированные годами пальцы на ноге, которые уже через час посинели от гематомы, и представляла, как никогда больше не встану на пуанты, не почувствую свою силу прыжка.

Врач — человек с усталыми глазами, провел осмотр. Потом был рентген, чтобы исключить перелом, и направление на МРТ. Момент истины наступил, когда мы с родителями сидели в кабинете, а врач рассматривал снимок МРТ на экране.

— Лиза, — сказал он мягко, но слишком четко. — У тебя полный разрыв передней таранно-малоберцовой и пяточно-малоберцовой связок. Третья степень. Видишь эту черную пустоту на месте связки? Ее нет.

В этот миг мир рухнул. Я не слышала слов об операции, о возможностях современной медицины. Я услышала только одно: «Полный разрыв». Я знала, что это. Для балерины эта фраза звучала как смертный приговор.

Моя самая большая мечта — танцевать «Жизель» — растворилась в один миг, под звук моей ломающейся ноги. Вместо музыки Адана в ушах стоял оглушительный звон тишины, в которой не было больше ни танца, ни аплодисментов, ни сцены. Моя жизнь, которая была балетом, в 17 лет разделилась на «до» и «после». И в этом «после» была лишь пугающая пустота.