Книга Малая, я тебя испорчу, страница 261 – Настя Мирная

Взметнувшись, моя рука ложится на него. Паника затапливает сознание. Невидящие глаза распахиваются в ужасе. А ледяной, лишённый жизни голос добивает сознание:

— Его нет. Нет, Света. Выкидыш на фоне стресса, дыма и физической нагрузки.

С трудом фокусирую слепой, теперь ещё и от слёз, взгляд на человеке у стены. Сердце, как и всегда при виде Ника, разгоняется. Но в этот раз оно разбивается вдребезги. Я захлёбываюсь кровью, пониманием и виной, видя бледную тень любимого. Он, ссутулившись, сидит на стуле. Смотрит мёртвыми глазами и не моргает. Белый, как мел. Я судорожно щупаю живот, в душе крича, чтобы он сказал, что это неправда. Но Ник этого не делает. Качнув головой, отводит её назад и влажно вдыхает.

— Нет его, блять! Он умер! Потому что ты, блять, великий спасатель, думала о чужих детях, а не о нашем! И теперь его нет! И знаешь, – булькает, возвращая на меня лицо, по которому струятся слёзы, – даже похоронить нечего, – разводит руками, истерично смеясь. – Ничего не осталось.

— Н-никита, – всхлипываю, неуклюже сажусь и пытаюсь встать. – Прости. Я не думала… Там были дети… – лепечу, слизывая с губ дорожки соли. – Я не могла стоять и смотреть.

— Не могла, блять?! – вскакивает со стула и швыряет его в стену. Дёргаюсь вся и наблюдаю, как он, словно марионетка с перерезанными нитями, приближается к кровати. – А я мог четыре дня сидеть над твоей кроватью, трогать живот и понимать, что теперь там пусто? – опускается на корточки, прижимается лицом туда, где осталась чёрная дыра, и плачет. – Я так люблю тебя, Свет. И его любил. И я не знаю, как дальше. Что, блять, теперь делать. Как жить… не знаю… Я смотреть на тебя не могу.

Отшатнувшись, выпрямляется. Запустив обе руки в волосы, с силой дёргает их и скулит. Слёзы продолжают течь, но Ник их будто не замечает.

— Что… теперь? – хриплю сорванным голосом, а сама понимаю, что рассыпаюсь. Мы с этим не справимся. Не сможем. Никто из нас. – Никита?

— Мне надо время, Свет. Поправляйся, – целует в лоб и, не обернувшись, уходит.

А я смотрю ему вслед и понимаю, что это не пауза. Это конец. Я всё разрушила. Сама. Потеряла Никиту, ребёнка и саму себя.

Семнадцать дней ада в больнице. Семнадцать дней тётиных слёз. Семнадцать дней поддержки от Камиллы и всех Диких, даже от несостоявшихся свёкров. Кроме одного. Никита звонит пару раз в день, спрашивает о результатах лечения и отбивается, едва услышав ответ. Больше нет «люблю» и «скучаю». Нет улыбки в голосе. Там только какая-то мертвецкая холодность.

Он взаправду не может меня видеть. Я сама на себя смотреть не могу!

Каждый раз, когда просыпаюсь, руки тянутся к животу. Останавливаю уже бесполезный жест раньше, чем ладони коснутся пустоты. И плачу. Я плачу больше, чем за все полтора года нашей непростой, но, судя по всему, короткой истории любви.

Даже я себя простить не могу. Что уж говорить о Нике?

Целыми днями, лёжа в одиночестве с ожогами обеих ладоней и левого бедра, говорю себе, что поступила правильно. Я спасла как минимум одну жизнь. А возможно, и три. Только злобный голосок постоянно спрашивает: «Стоят ли жизни троих незнакомцев жизни твоего нерождённого ребёнка и его любви?». Твержу ему, что да. Даже зная, чем всё это кончится, я бы не осталась стоять в стороне и наблюдать, как огонь забирает жизни людей. Жизни, которые уже существуют. Младшей девочке, Асе, два года. А её сестре, Альбине — пять. Нашему ребёнку было чуть больше двух месяцев. Нерождённому ребёнку. Мы не держали его на руках. Не знали, какого цвета у него были бы глаза. И даже мальчик это или девочка. А эти малышки…