Книга Она - моё табу, страница 255 – Настя Мирная

Жизнь на системе жизнеобеспечения. Я будто впал в кому. Только в отличии от коматозников, продолжаю делать вид, что что-то важное ещё осталось. ФИЗО, разводы, построения, завтрак, обед, ужин, душ, подготовка к дембелю. Несколько дней и я буду в родном Петрозаводске. Обниму родителей, братьев, Даньку. Только даже это не радует. Полное безразличие. Еда безвкусная, словно картон жую. И живу на каком-то автомате.

Последние две недели адово болезненные. Мучительное одиночество. Кристина всё реже звонила и писала. Не всегда отвечала на звонки и игнорировала мои сообщения. А потом окатила меня, словно ледяной лавиной, своими словами.

«Я поняла, что не готова к семейной жизни.»

Она много чего ещё говорила, но я не слышал. То предчувствие чего-то нехорошего обрушилось пониманием и отчаянием. А я, сдерживая слёзы и крики, просил её просто вернуться и поговорить глаза в глаза. Готов был остаться после дембеля и ждать её прилёта. Но она не прилетела. И не прилетит. И я, блядь, не понимаю, что вдруг произошло. Оббивал порог кабинета Царёва, но всё, чего удалось добиться — узнать, что он взял отпуск. Ездил к ним домой, только чтобы он добил меня окончательно.

— Кристина импульсивная. Всегда была такой. Сначала хочет одного, а потом передумывает. Я надеялся, что она, наконец, выросла и сделала свой выбор, что успокоится и осядет, но она решила остаться в Америке доучиться. Не приезжай больше, Андрей. Здесь ты её не найдёшь.

После этого разговора я весь день и ночь бесцельно бродил по городу, стараясь дозвониться или дописаться до Крис, но она меня заблокировала. И Макея тоже. Я дошёл до такого уровня отчаяния, что поехал к Тане Киреевой, но стоило только открыть рот, как она вся посерела и захлопнула передо мной дверь. Так и шатался по улицам, где мы ходили с Царёвой. И понимал, что ничего не цепляет, ничего неважно уже. Полная отрешённость и безразличие. Когда вернулся в часть на рассвете, меня уже искала половина командного состава. Гафрионов и Спиридонов орали, брызжа слюной, угрожали, а мне было на всё похуй. Четыре дня на губе, испорченное личное дело, круги по плацу, постоянные наряды, чистка сортиров… На всё насрать было. Выполнял, не ноя и не жалуясь. А ночами смотрел в белый потолок, как и до того, как у нас с Фурией закрутилось. Она мне снится каждую ночь. Только это уже не эротические сны. В них она вырывает мне сердце и смеётся, глядя в глаза. И я помню, как она написала мне, что реальность — это когда тот, кому ты доверяешь, вырывает ещё бьющееся сердце из твоей груди, а ты всё это видишь. Ещё живёшь, но на самом деле умираешь. Я ни живой, ни мёртвый. Где-то на грани, но шагнуть за неё не получается ни в одну сторону.

Сегодня сослуживцы устраивают грандиозную пьянку. Послезавтра мы разъедемся по всей стране и вряд ли ещё когда-то пересечёмся. Веселье санкционировано и обговорено с командованием. А меня даже напиться не тянет. Какая-то апатия. Хочется просто лежать и смотреть в потолок. Не шевелиться, никого не слышать, никому ничего не отвечать.

— Диксон, ну чего завис? Идём! Два дня до свободы. Надо это отпраздновать! — наперебой бомбят друзья.

— Пас. — буркаю и переворачиваюсь на живот.

В нос сразу бьёт лёгкий запах лета от подушки. Она до сих пор пахнет Кристиной. Мне тошно становится от своей слабости. В глубине души я, наивный, тупорылый идиот, продолжаю во что-то верить и на что-то надеяться. Проверяю, не разблокировала ли Крис. Пишу ей сообщение, только чтобы увидеть: вы не можете отправлять сообщения этому абоненту.