Книга Дикарка для Хулигана, страница 361 – Настя Мирная

Куда Егор пропал? Что с ним случилось? Я не верю, что он просто бросил меня. Даже машина осталась стоять под подъездом. Жив ли он вообще? Для чего соврал про отца?

Когда он не приехал к нам с Тимой на день рождения, сказав, что отец в больнице, я знала, что он что-то утаивает, но предпочла доверять ему без вопросов. Вот только до полуночи он так и не явился, а телефон вне зоны действия сети уже тридцать восьмой день.

Бесполезные попытки дозвониться до него я прекратила ещё две недели назад. Я звонила Северову всю ночь, а утром рванула в дом его отца. Дверь открыла Ира — его невеста, и очень удивилась моему появлению. Но ещё больше она удивилась, когда я спросила, в какой больнице лежит Константин Витальевич. Тогда же я поняла, что Егор солгал мне, но до сих пор не понимаю, зачем и куда он исчез.

Стук в дверь вытягивает меня из пучины отчаяния и одиночества, в которую превратилась моя жизнь.

Нехотя поднимаюсь с постели и иду открывать, пока мой постоянный спутник Бублик семенит рядом. Он вообще от меня не отходит.

Сегодня меня развлекает Тимоха. Каждый день приезжает кто-то из родных. Они стараются отвлечь меня, уговаривают вернуться домой, но я всегда отказываюсь. Мама готовит и убирает, хотя у меня и так чисто и полный холодильник. Папа вечно хмурый и бурчащий, что мне здесь нечего делать. Андрей, как и всегда, поддерживает моё решение и заверяет, что всё будет хорошо. Он единственный, кто не настаивает на моём возвращении. НикМак, что удивительно, тоже не слишком напористо требуют у меня вернуться. Но больше удивляет то, что они не злятся на Егора, а будто расстроены не меньше меня.

Тимоха же в своём репертуаре.

— Хай, братишка. — обнимает за плечи, задерживая немного дольше, чем раньше. — Не буду спрашивать, как ты. И так вижу, что хреново. Я тебе притащил пироженки и гематогенки. Мама пирожков с мясом нажарила. — поднимает вверх увесистый объёмный пакет, проходя сразу на кухню. — Знаю-знаю. Аппетита нет, но съешь хоть один, чтобы я мог отчитаться маме, что накормил тебя. — толкает с улыбкой, выкладывая всё на стол.

Поднимаю уголки губ исключительно по инерции. Когда двойняшка улыбается — это заразно. Ему просто невозможно не ответить. Впрочем, у всех моих братьев зашкаливает обаяние.

Делаю ему чай и притаскиваю свою кружку из спальни. Заставляю себя приговорить один пирожок только потому, что мне надо хоть немного питаться. За столом сидим в тишине, перебросившись лишь несколькими ничего не значащими фразами. Допив чай, завариваю новый.

Мне жутко холодно. И холод этот не снаружи идёт. Егор всегда грел меня. Если у меня замерзали руки, пока мы гуляли, он всегда стягивал перчатки, собирал мои пальцы в своих больших ладонях и растирал, пока кровь не начинала циркулировать, отогревая заледеневшие конечности. А когда возвращались домой, всегда сам раздевал меня, сам снимал одежду, забирался вместе со мной под одеяло и обнимал так долго, что иногда мы просто засыпали.

Эти воспоминания поднимают из груди предательский всхлип. Зажимаю рот ладонью, но уже поздно. Слёзы без моего на то согласия переполняют глаза и скатываются обжигающими каплями по щекам. Тим тут же подрывается с места и прижимает меня к груди. Гладит по спине и голове, пока я рыдаю так, словно это конец и Гора никогда не вернётся, а я не верю в это. Если я потеряю надежду, то просто не смогу жить дальше. Не смогу без него.