Книга Моя идеальная, страница 84 – Настя Мирная

Прижимаю кулак к губам, чтобы самому не завыть. Уже даже не пытаюсь сдерживать соляную кислоту, что выжигает закрытые веки и глазные яблоки. Я не знаю, что сказать, что сделать, как успокоить, как вырвать из неё всю эту боль? Но одно я точно могу. Уничтожить это ебаное чувство вины передо мной. Громко дышу, вгоняя в лёгкие сейчас такой необходимый кислород. Убираю кулак ото рта и им же зло вытираю слёзы. Вынуждаю рыдающую Настю посмотреть на меня. Знаю, что она замечает, как блестят мои глаза и видит мокрые полосы на щеках, но мне похую. Это её боль, и я не просто разделяю, я перенимаю её всю.

— Я понимаю, Насть. Я понял, почему ты так поступила. Когда на следующее утро после встречи ты всё рассказала… — голос срывается и предательски дрожит, но я продолжаю, с трудом выталкивая из себя необходимые слова. Не только потому, что должен что-то говорить, а потому, что это моё признание и моя правда. — Когда просила не молчать, я не смог ничего сказать, потому что мне надо было больше времени, чтобы всё проанализировать и принять, а потом я услышал, как открывается входная дверь, и до меня, блядь, дошло, что мне похую на всё, что случилось. У тебя не было выбора. И ты всё сделала так, как должна была. Ты была права во всём: я бы не отпустил тебя, нам обоим было бы больнее, если бы мы продолжали тайно встречаться. Когда я понял, через что ты прошла, то просто не мог отпустить тебя. А за минуту до того, как я схватил тебя у выхода, я… — не могу договорить, горло таким спазмом скручивает, словно все связки стянули в узлы и продолжают тянуть, пока они не разрываются на хрен.

Я убью её предков, если увижу. Я, блядь, на куски их разорву не за то, что они сделали с НАМИ, а за то, что они сделали с МОЕЙ маленькой любимой девочкой. За весь тот Ад, через который она прошла. Я просто их убью.

— Что за минуту, Тёма? — сипит, изучая эмоции на моём лице.

Знаю, что она там видит, но сейчас не в силах это спрятать.

Ярость. Ненависть. Боль. Желание убивать.

Опускаю веки, шумно выдыхаю и, когда снова смотрю в блестящие зелёные глаза, высекаю ровным тоном:

— А за минуту до этого я заново влюбился в тебя, Настя. В твою силу, в твою сталь, в твою нежность, в твою слабость, в каждую частичку твоего тела и души. Я люблю тебя, малыш, до смерти. Навсегда. Больше, чем космос.

— И я тебя люблю, Артём, выше облаков.

И я целую её со всей этой облачно-космической любовью. Без сексуального желания, без похоти, без страсти, но со всей, сука, доступной мне нежностью. Одними губами. Любимая отвечает тем же.

Никаких больше слов нам не надо.

Так мы уничтожаем всё недоверие и страхи.

Там мы разрываем все рамки и недосказанности.

Так мы стираем всю боль и отчаяние.

Так мы прощаем друг друга и сами себя.

Так мы любим.

— Я люблю тебя. — шепчем в унисон и смеёмся искренне, открыто, от всей души, без груза на плечах и давления в груди.

Так мы упиваемся своим счастьем.

Взлётная полоса пройдена. Мы летим

Весь день проходит на невъебенно-мощной волне эйфории. Квартира пропитывается нашей любовью и будто меняется, становится ярче, просторнее, уютнее. Никогда я не чувствовал себя здесь как дома.

Нет, это, конечно, моё жилище, но раньше оно не было домом. Без неё не было.

— Дом — это не место. Дом — это человек. — говорит Настя, когда делюсь с ней своими глупыми розовыми мыслями.