Книга (Не)идеальная девочка, страница 137 – Настя Мирная

— Рассказывай давай. Что с Мироновой?

— Нет больше Мироновой. Забудь о ней. — отзываюсь глухо и тут же давлюсь каким-то странным звуком, похожим на всхлип.

— В смысле, блядь, нет? Надеюсь, ты имеешь ввиду не то, что она на тот свет отчалила? — вытягивается его лицо.

А я смеюсь. Ржаво. Со скрежетом. Сквозь боль.

Переживу. Должен пережить. Иначе никак.

— Дичь не пори. Живая она. Здоровая и счастливая.

— Тогда в чём проблема?

— Не со мной.

— Сука! — вот нахуя я опять себя через это протаскиваю?

Сколько можно выворачивать и без того искорёженную душу?

С того дня Арипов едва ли не каждый вечер ко мне таскается. Сам не бухает и за мной следит.

Надзиратель, сука, сраный.

Если надо, до кровати дотаскивает. Или какой-нибудь хернёй отвлечь пытается. Редко, но срабатывает.

Оказывается, у него там реально с Заболоцкой что-то налаживаться стало. Рад за него. Она девка неплохая. По крайней мере, не прикидывается кем-то другим, как Миронова.

Да твою же мать! Почему она в каждой моей мысли? В каждом, блядь, закутке сознания?

Ещё глоток. Не отпускает.

Миронова ли?

"Пятого октября я выхожу замуж…"

— Сука! — с некоторых пор это слово чаще всего вылетает из моего рта.

Всё же хватаю мобилу и щурюсь от рези в глазах, когда экран загорается в полной темноте. В доме такой же мрак, как и на душе. Свет я больше не включаю, и все шторы задёрнуты. Но не потому, что от запоя слепит. В темноте её силуэт сложнее разглядеть. Лица не видно. Только на этом и выезжаю.

Всматриваюсь в расплывающиеся цифры.

Двадцать девятое сентября.

Когда я в последний раз её видел?

Первого была вечеринка.

Шестого.

Двадцати три дня без её тепла, глаз, смеха и дыхания. Двадцать три дня я бьюсь в агонии.

И нет, она ещё не замужем. Но скоро будет.

Шесть дней. Блядь! И я позволю?

Пока не знал сегодняшней даты, проще смириться с этим было. А сейчас опять растаскивать начинает.

Пиздец! Да было же это у нас! Даже если стереть все дни до того самого! До последнего поцелуя.

По глазам, сука, видел, что ей тоже больно. И нихуя тут не в плотских желаниях дело. Тогда почему? Почему отпустил? Какого хрена не поехал к её предкам, чтобы из них правду вытрясти, раз из Насти не получилось?

Давлюсь и хриплю. Даже в мыслях это имя не произносил уже двадцать три грёбанных дня. Только местоимение "она". Даже у Тохи спрашивал.

Когда это было в последний раз? Неделю назад? Две? Вчера? Все дни в один слились.

— Её видел? — спрашиваю, опрокидывая в себя очередную стопку.

Антон снова торчит у меня. Суёт мне кусок пиццы, а жрать вообще никак не тянет. Мотаю башкой.

— Жри давай, пока с голоду не подох. — отрезает, опять протягивая хавку.

— Не лезет. — раздвигаю колени и свешиваю с них руки. Опускаю вниз голову и закрываю глаза. — Как она?

— Скажу, если пожрёшь.

Не уверен, что эта информация нужна мне настолько, чтобы что-то, кроме алкашки затолкать в желудок.

Да и сколько можно себя разрывать? Какое мне дело? На учёбу ходит как ни в чём не бывало. Живая. Что мне ещё надо?

Беру пиццу и вгрызаюсь зубами, отрывая смачный кусок. Прожёвываю и понимаю, что реально голодный. Ещё два куска урезаю уже с каким-то мрачным кайфом.

Друг рассказывает что-то там о Заболоцкой. Замечаю, что съехал с темы, но затыкаюсь. Харе уже себя топить.

Но через пару Тохиных явок опять накрывает.