Книга Развод. Я не прощаю измен, страница 59 – Натали Лин, Наталья Ван

Она разворачивается и выбегает, хлопнув дверью с такой силой, что на столе вздрагивает баночка с растворителем.

Я остаюсь сидеть. Долго. Смотрю на картину, которая только что дарила мне умиротворение. Теперь она кажется холодной и далекой. Аня ушла. Не физически. Она убежит к подруге или запрется у себя. Но та Аня, которая была моей маленькой девочкой, кажется, только что сделала свой выбор.

Тишина, которая раньше была целительной, теперь давит. Ярость ушла, оставив после себя горькую, усталую пустоту. Он и его деньги снова оказались сильнее. Поездка на выходные вместо мрачных разговоров о разводе. Бассейн вместо экономии.

Я медленно встаю, подхожу к окну. На улице темно. Где-то там моя дочь, которой больно, и которая считает, что виновата в этом я. Я закрываю глаза.

— Держись, — шепчу я в тишину кабинета. — Терпи. Как терпит эта картина. Слой за слоем. Боль за болью. Рано или поздно проступит правда.

Но сейчас в это верится с трудом. С огромным трудом.

Оля

Часы на стене в мастерской Михаила Юрьевича показывают далеко за полночь, когда я наконец-то выпрямляю спину с характерным, болезненным хрустом. Руки слегка дрожат от часов кропотливой работы с микроскопом, пока я упаковываю инструменты в кейс.

Каждый палец ноет, каждая мышца напоминает о себе. Но в этой усталости есть странное удовлетворение. Сегодня удалось закрепить еще один сложный участок левкаса на полях иконы, где угроза осыпания была особенно велика. Еще один шаг.

— Нужно немного потерпеть, — повторяю я про себя, как мантру, пока плетусь по ночному, почти безлюдному городу. — Две хорошо оплачиваемые работы. У Андрея Петровича все идет по плану. Икона… икона, если все получится, выведет меня на новый уровень. Тогда я уверенно смогу встать на ноги. Не просто выживать, а жить. Содержать детей. Платить адвокату. Не бояться каждого счета.

Ключ с трудом входит в замок. Поворачиваю. Теплый, знакомый запах дома ударяет в нос. Смесь старой мебели, кофе и чего-то неуловимо родного. Тело мгновенно расслабляется, и появляется единственное желание — рухнуть на кровать и провалиться в небытие. Но желудок, пустой с самого утра, пронзительно и невежливо напоминает о себе. Я почти ничего не ела, настолько была погружена в работу.

Раздеваюсь, вешаю пуховик и бреду на кухню. В раковине гора грязной посуды. Тарелки, чашки, ложки. Дети, видимо, ужинали. Ладно. Не сейчас. Оставлю на завтра.

Открываю холодильник. Холодный свет выхватывает почти пустые полки. Нахожу пластиковый контейнер, в котором с утра оставался рис с овощами. Открываю его. И замираю.

Там, на дне, лежит буквально одна ложка риса и пара сморщенных горошин. Судя по-всему, кому-то просто было лень его мыть.

Я закрываю глаза, прижимая веки пальцами. Глупая, детская обида и бессильная ярость подкатывают комом к горлу. Хочется зарыдать. Не из-за риса, не из-за посуды в раковине, а из-за другого.

Из-за несправедливости, из-за усталости, из-за того, что в собственном доме не можешь найти еды после пятнадцатичасового рабочего дня. Но слез нет. Они, кажется, высохли где-то внутри. Я просто стою и дышу, сжимая холодный пластик в руке.

В этот момент слышу тихий щелчок входной двери. Выглядываю в коридор. Максим, стараясь не шуметь, снимает кроссовки. Потом поворачивается, видит меня, и его лицо отражает удивление.