Книга Спасти 6-го, страница 225 – Хлоя Уолш

Канун Рождества, а я рыдаю, как ребенок, на обочине, пока какой-то качок-бандит запихивает моего парня в машину.

Господи Исусе…

— С ним все будет хорошо, милая, – заверил бородач, устраивая Джоуи на пассажирском сиденье и в порыве великодушия застегивая на нем ремень безопасности. – Забери его в тихое местечко, пусть отоспится.

— Это… – Я тряхнула головой и судорожно выдохнула: – Героин?

Бородач промолчал.

— Что мне делать? – зарыдала я. – Ч-чем ему пом-мочь?

— Он выкарабкается. Твой приятель еще не слишком глубоко увяз. Рядом с такой, как ты, он справится.

Обуреваемая злостью, любопытством и благодарностью, я уставилась на бородача:

— Почему вы мне помогаете?

— Потому что я сам когда-то был на месте твоего дружка, вот только моей жене никто не помог, и я превратился в того, в кого превратился, а жена стала бывшей.

Мужчина развернулся и зашагал обратно в дом, оставив меня наедине с Джоуи.

Подавив очередной всхлип, я уселась за руль, пристегнулась и, дрожа всем телом, сунула ключ в зажигание.

— Она беременна, – непослушными губами прошептал Джоуи.

— Кто?

— Мама.

О боги.

От негодования я лишилась дара речи.

— Прости, Моллой, – выдавил Джоуи, корчась от боли. – Мне… писец… как жаль.

— Знаю. – Я хлюпнула носом и завела двигатель. – Знаю, Джо.

— Люблю… – Я застыла изваянием, когда Джоуи неуклюже наклонился и попытался погладить меня по ноге. – Тебя… Моллой…

— Скажешь, когда придешь в себя. – Я нежно сжала его ладонь. – Сейчас не считается.

— Почему не считается, Моллой?

— Потому что завтра ты ничего не вспомнишь, – с грустью ответила я.

ДЖОУИ

Я очнулся в комнате, залитой утренним светом, на соседней подушке покоилась белокурая голова.

Голый, как младенец, я лежал, закинув руку на обнаженную блондинку.

Мучительная, отравляющая боль хлынула по венам, проникла в каждую клеточку, превращая меня в сгусток отчаяния.

И наступила тьма.

Знакомый голод тисками сдавил горло, с губ сорвался болезненный стон. Я сжал кулаки, напряг мускулы.

Однако терзавший меня голод не имел ничего общего с едой.

Только с героином.

Охваченный презрением к самому себе, я размышлял о том, как низко пал.

Как уподобился своему отцу.

Как, следуя его заветам, отравил себя изнутри.

И обратной дороги не было.

Врожденная слабость, доставшаяся мне по наследству от человека, которого я ненавидел больше всего на свете, будет пожирать меня до последнего вздоха.

Зависимость, укоренившаяся в организме, прилепилась ко мне намертво, словно пиявка.

Оцепеневший, с невыносимыми резями в желудке, я силился стряхнуть пелену, окутавшую рассудок, как вдруг в ноздри хлынул знакомый аромат шампуня.

Моллой…

Испытав невероятное облегчение, я прижался к ее теплому телу и поцеловал обнаженное плечо.

Она всхлипнула.

У меня помертвело в душе.

Всхлип повторился.

Твою мать.

Она подавила рыдание.

События последних дней замелькали передо мной, как в калейдоскопе. С каждым новым эпизодом в жилах стыла кровь, и меня погребло под лавиной мучительного стыда.

Нет.

Нет.

Только не это…

— Моллой, – совершенно униженный и раздавленный, прохрипел я. – Малыш, я безумно виноват…

— Ты мне не пара, – раздался ее душераздирающий шепот; нежные пальцы крепко стиснули мою руку. – Сейчас я это понимаю. – Ее ногти вонзились мне в предплечье. – Но мое сердце продолжает любить тебя, а разум – желать.