Книга Изменить 6-го, страница 12 – Хлоя Уолш

— Сколько вам надо? — вырвалось у меня.

— Линчи, отойдем на пару слов? — вклинился Подж, увлекая меня в сторонку.

— Ты что творишь? — зашипел я, сбрасывая его руку.

— Что я творю? Это что ты творишь? — напустился он, едва мы очутились вне зоны слышимости. — Кто говорил, что завязал с Шейном Холландом и прочим дерьмом?

— Да завязал, завязал! — огрызнулся я. — Тем более к Холланду обращаться не придется.

— Даже так?

Я пожал плечами:

— Представь себе. У меня дома заначка.

— Ты же завязал!

— Завязал, — повторил я. — Наркоту больше не употребляю.

— Травка, вообще-то, наркотик, — вытаращил глаза Подж.

Мои, наоборот, превратились в щелочки.

— Ничего подобного.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Марихуана — это наркотическое вещество.

— Марихуана — растение.

— Только выращивать ее в Ирландии запрещено.

— Как и ссать в общественных местах, — парировал я. — Дурацкие законы. Не пойму, в чем предъява?

— Господи, Джоуи... — Подж со стоном провел ладонью по лицу. — Только за тебя порадовался, а ты опять за свое.

— Да ты задрал! Ее назначают от боли в куче стран.

— Вместе с оксикодоном и еще десятком рецептурных препаратов, которые ты ешь горстями с начальной школы. Да, их прописывают при сильных болях, но тебе ли не знать, что происходит, когда они попадают не в те руки.

— Я же сказал, что ничего не употребляю.

— Кроме травки, — возмутился Подж.

— Не строй из себя святошу! — огрызнулся я. — Напомнить, сколько косяков ты выкурил со мной за компанию?

— Одно дело — пыхать время от времени, и другое — развести наивных мажоров на бабки.

— Не смей меня осуждать! — злобно сощурился я. — Две сотни, Подж. Две сотни! Для них это мелочь, а для чуваков вроде меня — целое состояние. — Я раздосадованно всплеснул руками и выпалил: — Ты, конечно, можешь воротить нос, не последний кусок доедаешь, а вот я не могу! Ты хоть представляешь, что значат для меня две сотни?

Для меня. Для матери.

Для братьев и сестры.

Две сотни — и моим братьям не придется давиться холодными бобами и бутербродами с маслом всю неделю, не придется стучать зубами от холода в ожидании моей или маминой зарплаты. Две сотни — это горячие обеды и отопление.

Выбор очевиден.

— А как же Ифа? — Подж ударил по самому больному. По сердцу. — Сомневаюсь, что она обрадуется, если узнает...

— Не смей ее приплетать, — пригрозил я, не дав ему договорить. — Слышишь меня? Не смей. — Я выставил ладонь и отступил на шаг, проклиная себя за длинный язык. Похоже, никому нельзя доверять. — Ты знаешь, почему я не могу отказаться, прекрасно, блин, знаешь, поэтому прекращай сыпать мне соль на рану.

Подж виновато глянул на меня и покачал головой:

— Если тебе нужны деньги для родных, могу одолжить...

— Обойдусь без твоих подачек, — перебил я, чувствуя себя как никогда уязвимым. — Сам справлюсь.

Смерив меня долгим взглядом, Подж наконец отступил.

— Ладно. — Он развел руками в знак капитуляции. — Больше слова не скажу, но твою затею категорически не одобряю.

— Вот и договорились, — отрывисто кивнул я. — Можешь и дальше корчить из себя мальчика-колокольчика, а можешь пойти со мной на гламурную тусу и обожраться халявными сосисками в тесте. — Я отвернулся и поспешил к чувакам из Томмена. — Шмаль я им подгоню вне зависимости от твоего одобрения.