Книга Они придут, страница 17 – Альбина Нурисламова

Трезвонил найденный в школе допотопный аппарат. Я взял его в руки. Оказывается, это не звонок, а уведомление, что пришло сообщение. Мало того, в галерее появилось новое фото.

— Я думала, сейчас уже таких телефонов ни у кого нету, — кассирша стрельнула густо подведенными глазами и улыбнулась.

Не найдя в себе сил ответить остроумно, я отошел в сторону, и она обиженно отвернулась. Лицо, кажется, знакомое. Может, бывшая одноклассница? В любом случае, не до нее.

Сообщение было дикое: «Убийца мертвец».

Без знаков препинания. А на фото — я сам, на диване. Глаза закрыты, ноги поджаты. Сплю. Этой ночью! Боже! Кто-то был в квартире минувшей ночью! Так, стоп, что это? В углу комнаты, рядом со мной, — тень. Высокая, бесформенная. Конечность, похожая на сухую ветку, зависла в паре сантиметров от моего затылка.

Только добравшись до дома, я сообразил, что забыл пакет с продуктами возле кассы. Черт с ним, есть в любом случае уже не хочется.

— Привет, братан, — услышал я.

Вовчик. Вышел из подъезда, смотрит, улыбается. Через секунду взгляд его упал на мою руку, в которой все еще был зажат старый телефон, и я увидел, как меняется выражение его лица.

Друг детства побледнел и прикусил губу, глаза выпучились, он шумно сглотнул.

— Вовчик? В чем дело?

Тот покачал головой, мол, все нормально.

— Не ври. Ты в курсе, что это за телефон! Не отпирайся!

Я шагнул к нему, и Вовчик отшатнулся, словно испугавшись, что я его ударю.

— Чей это телефон? — заорал я. — Ты знаешь, что происходит!

Вовчик трясся так, что это казалось наигранным, однако я понимал: он не притворяется, да и зачем? Наоборот, Вовчик изо всех сил старался взять себя в руки, только у него не получалось.

— Ты где это взял? — сумел он выговорить.

— В нашей старой школе.

— З-зачем?

— Что — зачем? Зачем я туда пошел? Не знаю, ноги понесли, какая разница? Какое ты имеешь отношение ко всему этому?

— К чему? — прошептал Вовчик и побледнел еще сильнее, хотя это уже казалось невозможным.

Я коротко рассказал про фотографию на стенде и снимки в телефоне.

Вовчик обхватил голову руками и пошатнулся. Не будь меня рядом, грохнулся бы. Я подтащил его к стоявшей рядом скамейке, и Вовчик упал на нее, все так же держась за голову.

— Я не хотел! Думал, врет или выдумывает, — пробормотал мой школьный приятель.

— Чего не хотел? Кто врет?

Мне стали надоедать обрывки фраз и недомолвки, о чем я и собрался уже сказать Вовчику, но тут он сделал невозможное — разрыдался! Вместе со слезами из него буквально хлынул поток речи.

— Я не хотел! Выпил, было дело… Темно еще было, десять вечера. Я с того раза пьяный не садился за руль, ни-ни, честное слово!

— Ты сбил человека? — Догадаться было несложно.

— Да, — выдохнул Вовчик. — Около школы нашей. Она еще тогда не была заброшена, последний учебный год работала. Это в апреле было, в июне ее закрыть собирались.

— Кого ты сбил? Ребенка?

Вовчик отрицательно покачал головой.

— Друга твоего бати, — тихо сказал он. — Ну как друга? Собутыльника. Твой старик тогда сторожем школьным работал, ночным. Тот мужик к нему шел. Когда все случилось, я из машины вышел, стою, ничего сообразить не могу. Твой батя подоспел. Редкий, знаешь, случай: трезвый. Еще не успел принять на грудь, приятель как раз с бутылкой к нему шел. Я в полной прострации, телефон достал — в полицию звонить собрался. А твой батя вдруг спокойно так мне говорит, мол, ты что же, Вова, из-за пьяницы себе жизнь сломать хочешь? Я на него вытаращился, а он: «Колян конченый человек был, у него цирроз, отбросил бы копыта не сегодня, так завтра. Но для закона это роли не сыграет. Сядешь, как миленький, как будто академика сбил, а не алкаша подзаборного. Ты нетрезвый за руль сел, впаяют срок — мало не покажется». Я молчу, слушаю, потом говорю: «А что делать-то?» Смотри, отвечает он, никого нет, почти ночь, дождь льет, все следы смоет. Никто не узнает ничего — здесь только ты да я. Зароем труп, никто никогда не догадается. А сморчка этого и искать не станут, Колян один в трущобе на улице Кирова живет. Когда приходит, когда уходит, куда — бог весть. Ни искать, ни беспокоиться о нем не станут. Был человек — нет человека.