Книга Стужа, страница 22 – Даха Тараторина

Но загремел, перекрывая тоскливый вой пурги, знакомый голос, и сердечко, остановившееся было, снова заколотилось птичкой.

— Благословение не защитит, а я смогу.

— Моро-о-о-оз! – что есть мочи закричала Стужа. Метель задушила крик, заткнула глотку пригоршней снега. Стужа закашлялась, но продолжила кричать: – Я… кхе… Я зде… Я ЗДЕСЬ!

И он явился. Могучий, высокий, грозный. Не человек – бог Сизого леса. С белоснежной бородой и черными яростными глазами. Вьюга виновато заскулила: провинилась пред хозяином. Снег закрутился вокруг ледяного посоха.

— Как посмел?! – рявкнул колдун и наотмашь ударил посохом.

Не стало истлевшего волчьего трупа: рассыпался в пыль и смешался с пургой. А молодец-кот припал грудью к земле, шерсть на его загривке, прежде бывшая черными кудрями, вздыбилась, глаза засветились во тьме.

— Ты никто супротив нее! Щ-щ-щенок! Щ-щ-щенок! Вор! Забрал то, чем владеть не можешь!

Стужа как дышать забыла: ни одного бы словечка не пропустить! Но боле Мороз не позволил нечистику болтать:

— МОЛЧАТЬ!

И протянул руку с посохом вперед аккурат в тот миг, как огромный черный кот кинулся на него. Ледяное острие вошло в брюхо, как соха в сырую землю, кот заверещал… и обратился ледяной глыбой. Мороз выдернул посох из тела, и наземь оно осыпалось ледяным крошевом.

Стужа только до пояса выбралась из сугроба, когда Мороз приблизился к ней. Сапоги его не проваливались в снег, поступь была легкой и мягкой, но от каждого шага делалось так жутко, что хоть вой. Он выдернул девку из снега за шиворот, как обмочившегося котенка, поставил пред собой и обомлел. Был колдун бледен как снег, а стал и того белее. Он бесцветно спросил:

— Платье. Где взяла?

От холода и ужаса у девки зуб на зуб не попадал.

— В ларце, – прошептала она едва слышно.

А Мороз заключил:

— Решила, стало быть, поживиться добром да сбежать.

— Нет… нет!

Но он не слушал. Сжал длинными пальцами девкин локоть – так больно, что синяки, кажется, появились сразу же. И поволок. Взмах посоха – расступились деревья, тропка сама легла под ноги, да такая, что изба оказалась куда ближе, чем помнилось Стуже. Но легче от того не делалось. Мороз пересек двор и поднялся по крыльцу, а после зашвырнул Стужу в избу. Еще малость – и она свалилась бы на пол, но чудом все же устояла и расправила плечи.

— Нет на мне вины! Выслушай!

Мороз холодно перебил:

— Первый запрет был – двора не покидать.

— Я не по своей воле!

— Второй запрет – с чужаками не говорить.

— Послушай же меня, господине!

Но заместо того, чтобы слушать сбивчивые разъяснения, он подошел к ней, на ходу скидывая шапку и кожух, схватил крепкой рукой за ворот:

— И сними эти поганые тряпки!

Затрещала нежная синяя ткань, оголила девке плечо и грудь, а из глаз сами собой брызнули слезы.

— Пусти! Пусти!

Девка кинулась к печи, к малому уголку, где хранилась утварь. Плохим убежищем он был: только занавеска отделяла Стужу от разъяренного духа, но коли не туда, так бежать остается лишь за дверь, в ночь. Девка втиснулась меж метелок да ухватов, села на пол, обхватив колени, и горько заплакала. А Мороз, не спросив про ужин, завалился на перину и отвернулся к стенке, скрестив руки на груди.

* * *

Выплакавшись, Стужа выглянула из-за занавески. Мороз лежал недвижим, и дыхание его было ровным, хоть и неглубоким. Спал али нет, а ни слова говорить девке он не собирался. Тогда она тихонько переоделась в простую рубаху, больше не рискуя ни о чем просить колдовской ларец, затеплила лучину и села на лавку. Доделать рукавицы оставалась самая малость.