Книга Крапива, страница 15 – Даха Тараторина

И тут только понял шлях, что резануло глаз. Что не заметил он сразу, ошалело рассматривая нагую красавицу. На руке её темнели синие пятна, оставленные чьей-то жадной пятернёй. Сейчас липнущая к телу рубашка скрывала их, но девица всё одно втягивала голову в плечи, будто ожидая нового удара. Потому и к нему приближаться не спешила. Шатай задохнулся от ярости.

— Тэбя обидэл кто? Больно сдэлал?

Крапива замотала головой, но ладонь метнулась к плечу – прикрыть.

— Скажи, кто. Я еэму брюхо вспорю.

Крапива напугалась едва ли не больше, чем когда заметила следящего за нею шляха. Шатай смутился: не сказал ведь ничего такого… Брюхо вспороть преступнику – это ж правое дело!

Но девица взмолилась:

— Не надо, Светом и Тенью заклинаю! Никто меня не обижал, это я неуклюжая… с крыльца упала! Не гневайся, господине!

— Какой я тэбе господинэ, – буркнул Шатай. – По имени зови. Шатаем.

— Как повелишь. Только не гневайся!

— Да нэ гнэваюсь я! – разозлился шлях. – С рукой-то поможешь?

Крапива покорно приблизилась.

— Только не трогай меня, гос… Шатай. Заражу ненароком.

— Нэ трону, нэ бойся, – пообещал он, а сам подумал: «А вот того, кто тебя тронул, всё-таки отыщу».

Промокшее полотенце разрыдалось влагой над плошкой и мягко легло на рану. Застань его соплеменники, Шатай со стыда бы сгорел: эдакую мелочь, да промывать и залечивать! Но, ежели Рожаницына дщерь приказала…

Девица следила, чтоб не коснуться случайно смуглой кожи шляха, а тот даже дышать не смел, чтоб не помешать. Он тихо спросил:

— Что за хвороба у тэбя?

Золотые пряди шевельнулись от его дыхания, Крапива вздрогнула, но ответила:

— Не ведаю, как назвать. Появилась, когда в лета вошла… Коли трону кого, то… – Девица замялась, но Шатай слушал терпеливо и спокойно, и она осмелела: – Жгусь. Как крапива.

— А если тэбя кто тронэт?

Девица закусила губу, и Шатай подумал, как хорошо было бы этой губы коснуться. И не важно, что там сделается от Крапивиной недоли.

— Больно будет… И ожоги.

Очи у Шатая были чисто шляховские: узкие, обрамлённые густыми ресницами; цвета только диковинного, словно грозовое небо. Таковые Крапива и у срединников редко встречала, не то что у степняков. Шлях недобро сощурился, и от глаз вовсе остались две крошечные щёлочки.

— Стало быть, у того, кто тэбя тронэт, слэды остаются?

Рука девицы совсем рядом была. Нежная, ласковая. Кто б поверил, что способна она причинить муку? Шатай проверять не стал. Не оттого, что струсил, а оттого, что Крапива попросила.

— Отчэго ж ты, такая пугливая, дома одна?

— Матка Свея гостей встречает, тебе ли не знать, гос… – Она несмело улыбнулась, и Шатая словно солнцем ослепило. – Шатай.

— А дочь бэз присмотра бросила? Как можно? А еэсли украдут?

Когда-то очень-очень давно у шляхов правда имелся обычай красть себе жену. Успел лаской да уговорами заслужить прощение девицы, окунулся с нею вместе в горячий источник – и никто уже не разлучит с любимой. Таковой союз богам едва ли не милее, чем одобренный родом. Но много времени минуло с тех пор, шляховские земли получили прозвание Мёртвых, а женщин стало рождаться всё меньше. Калека Кривой сказывал, тогда-то и стали племена меж собой враждовать и сражаться за величайшую ценность, когда-либо имевшуюся на земле, – за женщину. Обычай сражаться с чужаками с тех пор остался, а вот жён боле не воровали. Но Крапива того не знала, поэтому ответила: