Книга В объятиях Шиммерита, страница 21 – Катерина Кант

— Как вас зовут? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и тут же прикусила язык, потому что не знала, имею ли я право задавать ему вопросы.

Тёмный маг чуть склонил голову к плечу, и его длинные чёрные волосы скользнули вперёд. Он смотрел на меня внимательно, пристально, изучающе, как смотрят на загадку. Не знаю, что он там увидел в моих глазах — может быть, искреннее любопытство, а может быть, ту глупую наивность, которую я не могла скрыть, сколько бы ни старалась.

Спустя несколько ударов сердца он усмехнулся, по-человечески, почти тепло, и от этой усмешки у меня потеплело внутри.

— Зови меня Деймен, — сказал он почти ласково, как будто он дарил мне не имя, а ключ от чего-то очень важного.

— Деймен, — повторила я, пробуя имя на вкус, и оно показалось мне горьковатым, как кора дуба, но в то же время сильным, как старый корень, который держит землю, даже когда его пытаются вырвать.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение, а может быть, удивление от того, как легко его имя легло на мои губы.

— Скажите мне, если будет больно, — прошептала я, не зная, зачем это говорю.

— Мой маленький свет, — протянул он. — Мне всегда больно, привыкай.

Я закрыла глаза и позволила своему дару течь через руки, в его тело, в его кровь, в его проклятую душу. Я чувствовала, как моя светлая, тёплая магия, встречается с его тьмой, и это столкновение было похоже на поцелуй огня и воды, на взрыв, на рождение новой звезды.

Деймен тихо, сдавленно, застонал, как зверь, который не привык издавать такие звуки, и его руки легли на мою талию, притягивая ближе. Я почувствовала его дыхание на своей шее, его губы там, где бьётся пульс, и мир перестал существовать.

А потом я поняла, что не могу остановиться.

Моя магия текла из меня рекой. Не каплями, как раньше, не тонкой струйкой, а полноводным потоком, и я не знала, как её перекрыть. Я чувствовала каждую клетку его тела, каждую чёрную вену, каждую гниющую рану, и моя светлая сила рвалась туда, заливая тьму, выжигая боль, исцеляя то, что нельзя было исцелить. Это было глупо, опасно, и могло меня убить, но я не могла остановиться, потому что его боль была такой огромной, такой старой и сильной, что моё сердце разрывалось на части.

— Солери, — услышала я его голос глухо, как сквозь воду. — Остановись. Ты отдаёшь слишком много.

Я хотела ответить, что не могу, что я не умею останавливаться, но слова застряли в горле. Мир поплыл перед глазами, теплый свет от свечи и занимающийся синий рассвет из окна, слились в одно мерцающее пятно, его красивое и вместе с тем страшное лицо, с карими глазами, в которых теперь было что-то похожее на ужас, поплыло, расплылось, исчезло.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются и слабеют, а в следующее мгновение его руки подхватили меня, так, будто я была котёнком, который свалился с крыши, и его нужно поймать, чтобы не возиться с уборкой.

— Солери, — его голос прорвался сквозь темноту, и в нём слышалось ленивое, почти скучающее удивление. — Ты всегда так безрассудна, или это я на тебя так действую?

Я хотела ответить, что не умею иначе, но слова застряли в горле. Последнее, что я помнила, — его лицо, склонившееся надо мной, карие глаза, в которых читалась досада, и его губы, которые шептали: