Книга Секрет актёрского мастерства, страница 50 – Инна Ласточка

— Должно было напугать, но я почувствовал свет или зов, даже в какой-то момент захотелось пойти служить богу.

— Так… — Огюстус не улыбался, но его взгляд торжественно сверкал в приглушённом свете рампы, и Муза уже понимала почему.

— А я почувствовала воодушевление, будто бы всё-всё на свете могу, — сказала она и тут же сделала вывод. — Значит, мы не можем нести ответственность за то, что почувствуют люди, но несём ответственность за саму передачу эмоций, за их правду и искренность.

Огюстус показательно поднял руки и медленно похлопал Музе.

— Верно. И я советую всем об этом помнить.

Эль фыркнула.

— Да, — будто в ответ на это продолжил Огюстус, — «Чайка» сложнее любой пьесы, какую мы когда-либо ставили здесь, но она будет стоить того. Она этого стоит. И результат тоже. А теперь, — он вернулся на сцену, — давайте начнём с момента приезды Нины. Что-там было… я гнала лошадей! Гнала!

Ещё одна неделя. Череда репетиций, в которых, Музе казалось, они не продвинулись ни на йоту. Актёры, вынужденные балансировать между магией и искусством, часто забывали о чём-нибудь другом — о мизансцене, партнёре, тексте, о выразительности жестов. Кто-то прекрасно держал баланс и давал магию эмоций, но схематично существовал в роли, иные были органичны в роли, но не могли применять магию. Муза думала об этом и о том, как сложно быть режиссёром в таком театре, как сложно подчинить себе эмоции и жизнь, и какая великая ответственность лежит на плечах Огюстуса. Она стояла за закрытой кулисой декораций, наблюдая за тенями других актёров, за спиной её ещё плескалось настоящее озеро — остаточное явление магии Лео.

— Довольно! Занавес! Подавай Занавес! — воскликнул Лео на сцене, заставляя Музу прислушаться.

— Довольно! Довольно! Всё! Занавес! — повторил за ним Огюстус. — Лео, давай, давай, не останавливайся!

— Сейчас, сейчас, я… — Муза увидела тень Лео, метнувшуюся в сторону. — Я виноват! — продолжил Лео. — Виноват! Выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут немногие избранные. Я нарушил монополию, я… — он отмахнулся, в сердцах пиная маленький камешек на сцене, который, отлетев к заднику, исчез.

— Что это с ним? — изумилась Эль, интонацией доказывая Музе, что Огюстус вовсе не ошибся, когда позвал её на роль Аркадиной.

— Нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием, — Андрей, неплохо вписавшийся в роль Сорина, наклонился к Эль, вызвав у Музы вздох лёгкого удивления. Пожалуй, Андрей один из тех, у кого роль выходит безупречно, с этим сложно поспорить.

— Что я такого сказала? — вскинулась Эль, манерно взмахивая рукой.

— Ты его обидела, — доверительный тон Андрея, кажется, способен убедить кого угодно.

Музе стало любопытно, и она выглянула из своего укрытия аккурат в тот момент, когда Эль повернулась в зал, устремив взгляд на стоящего в портере Огюстуса.

— Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке. А теперь оказывается, он написал великое произведение⁈

Огюстус поджал губы.

— Стоп. Ленор, тебя что-то не устраивает? Зачем ты ломаешь четвёртую стену? Что это за средневековый театр?

Эль фыркнула.

— Ты мне объясни! Что я должна тут играть? Что? Это действительно бред или что?

— Ты в самом деле это серьёзно? — Огюстус взмахнул руками. — Кажется, решение ставить лёгкие фэнтези пьесы было худшим решением в истории театра. Вы, все вы, забыли, как работать с ролью? Как делать разбор пьесы? Или это я должен делать сам? За вас? — он в упор смотрел на Эль несколько долгих мгновений, потом вздохнул и провёл ладонью по лицу. Эль осталась невозмутима. — Ладно, ладно, хорошо, — он пожал плечами. — Пьеса Треплева — это великое произведение! Это гениальная пьеса, очень-очень хорошая, которую никто не понимает. Не понимает родная мать, не понимает любимая девушка. Тем более не понимает этот популярный графоман, твой любовник. Никто! И вот за это они издеваются над ним, как всю жизнь посредственности издевались над талантливыми людьми. Понятно?