Книга Спящая Красавица, подъём!, страница 100 – Анастасия Разумовская

— Но — почему? — прошептала я, не сводя с него глаз.

Румпель приподнял бровь:

— Что «почему»?

— Почему ты ей служишь?

— Потому что хочу. Потому что это мой выбор. И ты сможешь это осмыслить, сидя в темнице, если не уедешь сегодня. Сейчас.

Потому что заколдован… Например. Он не может любить Илиану, это исключено. Я опустила глаза, повертела кончик витого пояска.

— Хорошо, — шепнула тихо. — Я уеду… Но что ты будешь делать, если я забеременела? А вдруг я жду от тебя ребёнка?

Мужчина рассмеялся. Глухо и как-то зло:

— Это невозможно, девочка.

— Ты бесплоден? — полюбопытствовала я.

— Да.

Он солгал. Я поняла это по секундной паузе, понадобившейся ему, чтобы принять решение. Зачем он лжёт?

— Поцелуй меня. В последний раз. И я уеду.

Румпель колебался. Я закрыла глаза, ожидая.

— Зачем?

За дверью. Я пустила слезинку. Одну. Это оказалось несложно.

— Просто… я… Ты ведь стал моим первым мужчиной, и я…

Да. Так. Прозвучало очень мило и сентиментально. Я не стала договаривать мысль (да и не надо было, и так хорошо). Ну давай, Румпель! Перед тобой милая, невинная барышня, отдавшая тебе самое дорогое, что у неё было, и ничего не просящая взамен. Кроме поцелуя. Это же так несложно, правда? Ты должен проникнуться моментом, должен! Тем более, ты ведь и сам хочешь меня поцеловать, разве нет?

И он проникся.

Привлёк меня к себе, наклонился, коснулся губами губ. Я расслабилась, позволяя проявлять инициативу ему, утонув в его объятьях и ласках. Слушая его пульс, его сбитое, срывающееся дыхание.

Даже умнейшие мужчины порой способны на глупости.

Румпель выпустил меня из объятий, отстранился. Жёсткий и холодный, словно металлический штырь:

— А теперь ты уедешь.

— Да, — покорно согласилась я.

Всё, что мне нужно знать, я уже узнала: ты меня желаешь. Твои губы и руки меня хотят. Очень. И, если я правильно тебя понимаю, ты из тех, кто хотеть может лишь одну женщину.

Румпель насторожился:

— Что ты задумала?

— Плакать. Что ещё может делать девушка, брошенная коварным обольстителем?

Ну что, доволен? Как там, совесть не жмёт? Не жала:

— Я уже не уверен в том, что ведущая роль в обольщении принадлежала мне, — насмешливо заметил Румпель.

Мерзавец.

— Вы же отдадите гвардейцам распоряжение меня выпустить? Или снова воспользуетесь теми преимуществами, которое вам, как мужчине, предоставляет расположение темницы под нами?

— То есть, вы отдались мне исключительно из страха, что в противном случае я отправлю вас вниз?

— Естественно, — скромно потупилась я.

Он наклонился к моему уху и шепнул, немного хрипловато:

— Да-да. Именно так я и понял.

А затем прошёл, распахнул двери и направился к выходу, перешагивая через ступеньку. Я бросилась за ним. У самых дверей Румпель остановился, обернулся, щёлкнул пальцами. Коснувшись лица, я ощутила на коже слой макияжа. Предусмотрительно.

Двери распахнулись.

— Ивейн, Жак, пропустите эту барышню…

— А вот эту тоже допро́сите, господин лейтенант?

Мы с Румпелем уставились на покрасневшую от злости рыжую Кару. Её веснушки светились звёздочками на алом лице. Девица стояла на ступеньках, подбоченясь, и явно минуту назад жарко оспаривала право стражников её арестовывать.

— Что произошло? — сухо уточнил Румпель.

— Барышня пыталась проникнуть в башню, а затем попыталась прибегнуть к магии.