Книга Спящая Красавица, подъём!, страница 35 – Анастасия Разумовская

Я была водой. Я испарялась, поднимаясь всё выше и выше, туда, к солнцу, в холодную синеву. Подо мной простирался мир. Кряжистые отроги гор, жёлтый степной ковыль. Я видела табун дикий коней, пасущихся на востоке. Их вожак чутко вслушивался в шум ветра: боялся волков. Я видела, как по моим рукам побежали тёмно-фиолетовые искорки, чувствовала, как они защекотали пальцы.

— Кречет, — выдохнула восторженно.

— Не открывай глаз. Молодец. Кто ты?

— Я — воздух.

— Да. А ещё?

— Я вода.

— Верно. А ещё?

— Я — огонь…

— Сожги её, пожалуйста. Сделай это ради меня…

Я открыла глаза.

Искорки на пальцах наливались малиновым, а затем — золотистым светом.

Посреди двора скрючилась старая, почти облетевшая, на три четверти высохшая черешня. Пять рыжих листиков трепетали на её узловатых ветвях. Она помнила меня ребёнком, помнила моего отца и мать… У неё были сладкие, нежные, крупные плоды. Я помню их вкус, их плоть… А потом она кормила ими моих врагов. Их рвали, ими наслаждались варвары, потопившие моё королевство в огне и крови.

— Молодец.

Вздрогнув, я уставилась на пылающее дерево. Попятилась, но позади был — он.

— Я… я не хочу… я не хотела её убивать! — закричала я.

Она пылала, словно факел, хорошо просмолённый факел. Черешня, которую в честь моего рождения своими руками посадила моя мама…

Я закричала и бросилась тушить. Дезирэ властно удержал.

— Пусти!

— Она сгорит, и ты станешь феей. Только так. Только потеряв ты обретаешь.

— Но я…

— Потушишь и никогда не сможешь овладеть магией.

Я беспомощно оглянулась на него. Чёрные глаза-угли не отрываясь смотрели на черешню, малиновые губы кривились.

— Ненавижу тебя…

— Это хорошо, девочка. Меня и надо ненавидеть.

арт просто для атмосферы

Я снова проплакала всю ночь. Тёмную, ветренную, промозглую. Когда встала заря, я всё ещё не ложилась спать. Сидела у окна и смотрела, как занимается рассвет. Лягух надувал щёки, квакал, а вернее как-то резко тарахтел, словно пытался что-то сказать. Может, жаловался, что вода в плошке стала уж слишком солёной? Я вытерла слёзы в очередной раз. Как будто с той черешней сгорела и я сама.

В дверь постучали. Неужели Дезирэ решил поиграть в вежливость? Да нет, не думаю. Я набросила вуаль.

— Войдите.

— Простите, можно к вам?

Она-то что тут забыла⁈ Но… любимая девушка моего врага… Пусть не лжёт, что не способен любить, и что ему все безразличны. Любую другую он бы давно или прибил, или жестоко обидел. С Люсьеном же он ведёт себя как сторожевой пёс с ребёнком хозяина: скалится, рычит, но не кусает. Злится, бесится, но ведь до сих пор не отправил в башню, как грозился. А Дезирэ не был человеком пустых угроз.

«Я — хорошая девочка, я очень хорошая, послушная, добрая и покладистая девочка», — напомнила я самой себе и обернулась.

— Заходи, Люс. Хотя… может быть, наедине я могу называть тебя Осень? Или это прозвище обижает тебя?

— Это имя. Меня зовут Осения.

Дурацкое имя. Впрочем, нет. Имя красивое. Дурацкая сама девчонка. Она прошла, плотно закрыла дверь и встала рядом со мной:

— Простите меня, — а глаза-то на мокром месте, — это из-за меня он к вам так… Я не думала, что нарушаю правила, что вас обижаю и… Вы можете меня не прощать, я просто хочу, чтобы вы знали: я поняла. И я… мне жаль.

Губы её дёргала судорога, глаза смотрели в пол. Извинения? Неожиданно.