Онлайн книга «Изменитель»
|
— Надо пробираться в самый первый вагон. Глава 27 Дуэнья 1977 год. Москва. Кутузовский проспект, 4/2 Она дышала как древняя кистеперая рыба: тяжело вздымая ребра. И когда Толик вошел в ее гостиную, еле угнездилась в трофейном кресле с вензелем династии Гогенцоллернов[67]. Весь ее дом дышал древностью. В гостиной висели и Спас, и «Видение хутынского пономаря Тарасия», и «Хождение Богородицы по мукам». Тут же на ломберном столике стояли ломоть бивня мамонта, и маленькая костяная статуэтка Конфуция, и фарфоровые вазы Ост-Индской компании, и бронзовые носорожики уйгурского средневековья. Видно было, что Изольда устраивает у себя дома то ли выставку-продажу, то ли перевалочный пункт для сановных контрабандистов. Племя разномастных вещей, видевших историю мира чуть ли не от фараонов, толпилось в квартире Павловой в ожидании новых хозяев и перемещений. Казалось, безделицы и сокровища желают хоть кому-то поведать, что же с ними приключилось, как сгинули их прошлые владельцы, а народы, создавшие их, растворились во тьме времен. На серванте и столике лежали в особом порядке лорнеты и пенсне. Павлова обратила внимание, что Толик уставился на эти весьма экзотические и инкрустированные дорогими камнями дамские слабости царской эпохи. — Это досталось мне от племянницы камергера Головина. Чистый случай и невероятное везение. Эта добрая русская барыня, полунемка по происхождению, баронесса и ужасная кокеточка. Живет до сих пор на авеню Жоржа Пятого в Париже. Ну да ты не коллекционер, котик, и меня, наверное, не поймешь, – пояснила хозяйка. Толик кивнул. — Ты ведь брыдлый змееныш. Как же ты меня, гордость русской сцены и ученицу Вахтангова, в журнальчике приложил, а теперь вот сидишь себе как ни в чем не бывало. Если бы не Кармен и Балтасарушка… Павлова отодвинула от себя книгу, которую держала на пюпитре. Толик заметил на корешке надпись: «Речные заводи» – и даже умудрился прочесть место, где лежал как закладка костяной узорчатый нож для разрезания страниц: «Нет ничего более фантастичного, чем вглядываться в отраженное в зеркале зеркало…» Павлова захлопнула книгу и злобно уставилась на Толика. — Ну так и что же, котик, привело тебя ко мне? – спросила актриса с апломбом. — Я пришел к вам за разъяснениями… Так как тесть мой серьезно заболел. У него был инсульт. Его разбил паралич. Но, мне кажется, за всем стоят сложные причины. И у вас, я думаю, есть нить к этому событию. — А ты что, прокурор, что ли? Тебя кто уполномочил-то? Старенькой бабушке решил подкузьмить, михрютка? — Я не прокурор, но моя жена Кармен кое-что вам передавала совсем недавно. И я видел, как вы беседовали с Балтасаром во Дворце съездов. Разве не так? — Да, помнится, было такое. Да и тебя там видела – это, котик, правда. Ну так что же ты хочешь? Павлова стала ерзать в кресле. — Мне кажется, что вам лучше все рассказать мне, а еще лучше – вернуть то, что дал вам Балтасар. Ведь эта вещь не ваша. Павлова театрально захохотала. А потом, набычившись, сказала: — А я вот не понимаю, котик, о чем ты. Да, мы с Балтасаром знакомы очень давно. Он мне всегда толковым советом помогал. А сейчас у меня ж новый взлет, после спектакля, который ты, котик, приложил. Я должна пробоваться у режиссера Григорьева в фильме «Маска» по какому-то поляку или еврею, что ли. Да и Григорьев этот – тоже не Григорьев, а какой-то… Гламшток, что ли. В общем, котик, одни абрамгардисты собрались с носищами раз в пять больше, чем у тебя. Ну и мне в этой вот картине досталась роль дуэньи. А там же все в Испании творится. Вот я и попросила Балтасарушку разжевать мне пару-тройку финтифлюшек из этой «Маски». Я серьезно готовилась к этой роли, не то что нынешние глазопялки и вяжихвостки. Меня с детства прямо-таки заводит вся эта испанщина – кастаньеты, фламенко, жабо, пирожные безе, ну и «Кармен», конечно. И вот я тестя твоего, котик, и попросила кое-что мне разъяснить. И он мне отчитался в ответ – в тех, присланных с Кармен по-черкушках. Уяснил? |