Книга Изменитель, страница 40 – Олег Шишкин

— А как вас зовут-то?

— А зачем вам? – насторожилась шоферша.

— Сходим в Дом композиторов или в Консерваторию на концерт Рихтера^[41], – предложил Толик.

— Света, – ответила красотка и сама пролепетала цифры телефона, а затем добавила: – А ты занятный. Давай посмотрим друг на друга поближе.

— Расстояние обсудим при встрече, – ответил он и вышел у башни Киевского вокзала.

Секс был для Толика вожделенным искушением. А стратегией он владел головокружительно. Еще до знакомства с Кармен он влюбился в известную теннисистку. Их роман развивался так стремительно, что она пригласила его на дачу, чтобы познакомить со своей сестрой и еще не достигшей сорока мамой.

В тот воскресный день, пока невеста хлопотала на кухне и звонила подругам, Толик, гулявший в саду, сумел «уговорить» и маму, и сестру. Потом, когда они вчетвером пили чай в садовой беседке, вся их болтовня была пропитана смыслами, которые были полностью доступны только Толику, и он переглядывался со всеми.

(В гаванской беседе мы с Толиком достигли предельной откровенности. И тому способствовал ром, принесенный Эмилио. И тут надо сказать, что каким-то образом моему визави удалось восстановить туманные страницы из темного прошлого тестя и Блэкстона-Соколова, поэтому в истории и возникает его странный образ.)

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23

1

Утром Соколов попросил у Эйснера ключ от пустого 724-го номера, который он видел накануне, как он предполагал, во сне.

Войдя в комнату, он внимательно осмотрел стол, но ничего особенного не нашел. Стол как стол. Он уже хотел было уйти, как вдруг заметил дату на табеле-календаре. Это было завтрашнее число – 27-е. Как после того, как индеец оторвал листок.

Соколов насторожился, но трезвый довод привел его в чувство: это всего лишь лист календаря на завтрашнее число. «А где же предыдущий листок?» – задумался Соколов и увидел его в корзине: туда его и бросил индеец из сна. Мало ли, почему этот листок мог оказаться в корзине, рассудил он и, вынув его, вновь вставил в зажимы табеля-календаря.

Он вышел в коридор и увидел идущего ему навстречу заместителя, Наума Эйснера.

— Александр Михайлович, – сказал тот, когда они поравнялись, – сегодня из Марселя должен был приехать Семенов с двумя сотрудниками, но вчера был шторм, а потом налет с Майорки. Они задержались. Придут в порт Аликанте только ночным рейсом, так безопаснее.

— Зачем ты напоминаешь мне об этом? – спросил Соколов, и опять в голове пронеслось то, что говорил ночью индеец: «Берегись, они будут здесь завтра!»

— Разве я вам об этом говорил? – удивился Эйснер.

— Прости, это было в шифротелеграмме, – соврал Соколов (ведь он же не мог сослаться на индейца) и вернул Эйснеру ключ.

— А вам не кажется, что этот приезд может быть тревожным знаком? – прошептал Эйснер.

Они обменялись выразительными взглядами, и Соколов, подмигнув, предложил Эйснеру идти за собой. Они поднялись на лифте, прошли в сад на крыше, где в кадках стояли кипарисовые деревца и кустики самшита. Соколов нервно закурил, пуская дым в сторону сидевшего на козырьке соседней крыши бронзового феникса, уносившего на своем крыле торжествующего Ганимеда^[42] с воздетой вверх рукой. Этот чугунный кудлатый самец раздражал своим торжествующим высокомерием. И хотя отсюда открывались и панорама проспекта, и арена для быков, и фасад Северного вокзала, все же взгляд его возвращался к скульптуре. Древний город многих башен тихим шумом навевал атмосферу угасшего величия, и потому тень Ганимеда казалась Соколову слишком многозначительной, слишком выспренной и навязчиво-карикатурной. Он даже подумал, что таким вот Ганимедом выглядело его недавнее самомнение.