Книга Верь/не верь, страница 101 – Инна Борисова

— Сука, знал же, что так будет. – Он сдирает простыню. – Снимай давай портки.

Штаны пропитались кровью, хоть выжимай, Глеб дергается, пытаясь из них выпутаться.

— Я не понял, а че оно?

— Так вы с Наташкой гулять ходили, она уверяла, что проследит. Догулялись, разошлось все нахер. Ты вернулся навеселе, и тебя приступ долбанул, нас не предупреждали, что у тебя невротические нарушения есть. Ну мы тебя накачали и баиньки уложили, недосмотрели. – Санитар помогает ему сдернуть штаны.

— Приступ?

— Ну, типа припадка. В семье ни у кого эпилепсии не было?

Глеба прошибает ужас.

— Была.

В больнице пахнет лекарствами и хлоркой. Гриша мнется на пороге отделения, сетка с апельсинами впивается в пальцы, оставляя след. Он толкает ветхую деревянную дверь и идет вдоль палат.

— А где Гробовецкого найти? – обращается к первой попавшейся медсестре. Та ничего не отвечает, только устало машет в конец коридора, Гриша кивает ей и идет дальше. Последняя дверь приоткрыта, парень заглядывает внутрь, на кровати сидят Глеб с Алиной и рубятся в дурака.

— Надо же, живой! – Глебас расплывается в довольной лыбе. – А я думал, что ты сдох.

Гриша кисло улыбается, намекая на уместность шутки.

— Не сдох. Удивительно, что ты все еще жив. – Двигает со скрежетом деревянный табурет к кровати и садится, кинув апельсины на карты. – На, ешь. Поправляйся.

Глеб с их последней встречи еще больше осунулся, став похожим на скелетоподобного призрака последнего панка, даже без фирменной кожанки он выглядел достаточно небрежно, настолько, что это можно было назвать его особенным шармом, а не неряшливостью.

Гробовецкий подцепляет сетку двумя пальцами.

— Украл? Признайся.

— Ага, прямо на рынке у Шамиля из-под носа вытащил. Такой ловкости рук у меня нет, уж прости. Что, помотал тебя этот пахан неслабо, а? – Глеб в ответ лишь неопределенно мотает головой, будто отгоняя дурные воспоминания. Как бы он ни старался, но что-то неуловимо изменилось, как будто опытный механик подкрутил в его неспокойной лохматой голове агрессию, даже взгляд стал другим. Такой обычно бывает у человека после сильных эмоциональных потрясений.

Отегова щурится на него, поднимает ладонь, чтобы Глеб не отвечал.

— Как у меня дела, ты спросить, конечно же, не хочешь. Так вот, докладываю: лежу с огнестрелом, все зажило, но папаша очень злится, что я сбежала в Петербург и поймала пулю, поэтому мы с Глебом Марковичем рубимся в карты и вспоминаем тебя недобрым словом целыми днями. – Русые волосы всклокочены крупными колтунами, она абсолютно не заботится о своем внешнем виде, как будто специально напрашивается на расческу и отчитку, это считывается и в мятой больничной одежде, и в нестриженных длинных ногтях. Впрочем, этот спектакль, кажется, не по Гришину душу, поэтому комментировать он не осмеливается. Мало ли что там бесит старого Отегова, Алинина война за независимость длится не первый месяц.

— Меня? А меня за что?

— А почему нет? – Девушка недовольно дергает плечами. – Ты к нам не заходил. Даже не позвонил, не узнал, жива ли я там вообще.

— Да у меня телефона в доме нет! Там свет появился только недавно. Привыкла со своим папашей-мусором на всем готовом жить, я вон перебиваюсь с работы на работу. – Гриша прикусывает язык. Грубовато вышло.