Книга Верь/не верь, страница 107 – Инна Борисова

— Ничего не понимаю, раньше это работало.

Гриша ступает внутрь, недоуменно обходит небольшое помещение, внимательно осматривая все, от пола до потолка. Никого. Хмурится, присаживаясь на корточки и ощупывая землю. Все такая же мягкая и влажная.

— Может, его Тероев прикопал? С него станется.

— Нет, зачем здесь, если есть леса и болота? Это как-то глупо.

Кургин садится рядом, фонарь светит ему в лицо, чтоб зажмурился и скорчился. Дистанцию держим, товарищ майор, ближе двух метров не подходим.

— Странно все это. Ты же знаешь, что это бандитский склад?

— Знаю. Я тут даже бывал, коробками все завалено было, а теперь – хоть бомжей сели.

С полчаса они осматривают небольшое здание со всех сторон, даже старую кирпичную кладку простукивают, находят лишь полоску следов, обрывающихся у выхода. Весна превратила потенциальные улики в коричневую жижу. К машине оба возвращаются разочарованными, Гриша напряженно думает. Не может быть ошибки, но почему, почему тогда никого нет?

— Ты сказал, что не уберег. Почему? – Кургин останавливается, дернув за плечо. Гриша по инерции бьет его по руке, остановив кулак только перед лицом. Сука. Реакции.

— Потому что. Домой вези, нарасследовали.

Единственное, что пугает: следы однозначно женские.

Алина молча курит, сидя на лавке, Гробовецкий рядом крайне задумчив и весьма неприветлив с самого утра. Не с той ноги встал: болезный, бледный какой-то, осунулся еще больше, чем до этого. Закат вчера был такой красивый, оранжевый, как апельсин в новогодний вечер, очень яркий, в последние мгновения окрасивший город алым цветом. Она не помнит, как уснула, но проснулась полностью разбитой.

— Че с рожей опять? – Алина оглушительно чихает. Гробовецкий закидывает одну тощую ногу на другую, в пижаме и куртке это смотрится весьма комично, и медленно выдыхает дым. Манера Глеба рисоваться Алину раздражала, хоть она к ней и привыкла, каждый раз хотелось надавать по тыкве. Нашел, блин, перед кем.

— Устал. – Глеб тушит бычок в залитое растаявшим снегом мусорное ведро.

— Ты ж спал до обеда, че устал? – Она сильнее запахивает шубу, холод начинает стремительно щекотать.

— Устал. Не знаю. Пойдем, а, заебало тут яйца морозить. – Он поднимается, галантно подавая руку, Алина принимает ее без восторга, и они медленно плетутся ко входу в больницу. Через час выписка, потом приедет папаша, и начнется аль-скандаль с матушкой, в котором участвовать не хочется. Маменька на людях держалась изо всех сил, но дома-то она ей устроит по первое число.

— Короче. Я пораньше свалю, прикроешь? Мне надо с Андреем переговорить.

Тероев, кстати, так больше и не объявился. Поматросил и бросил, даже не полимонив, Алина чувствовала какую-то жгучую, колючую обиду за это, потому что она ему вроде как жизнь спасла, а он прислал один вшивый букет роз и больше ничего. Ни книжки, ни записки. Да пусть он себе эти розы засунет туда, куда на зоне дерут.

Гробовецкий кивает и уходит в свою отдельную палату для блатных, Алина молча заходит к себе, начиная переодеваться и собирать вещи в массивную черную спортивную сумку. Матушка привезла.

— Тебя выписывают? – Соседка зевает, прикрывая рот рукой. Ей это не особенно интересно, просто хочется сунуть нос в чужие дела.

— Выписывают. Приятно было познакомиться. – Алина закидывает сумку на плечо и выходит, оглядываясь на предмет наличия любопытных медсестер. К счастью, в отделении никого нет, все на обходе, поэтому она быстро выбегает за дверь и сразу вниз по лестнице, чтоб никто увидеть не успел. Оказавшись на улице, Алина понимает, что денег у нее нет, зло выругивается и решает дойти пешком. Не маленькая, не замерзнет.