Книга Верь/не верь, страница 129 – Инна Борисова

— Жив? Жив. Мы тут вам не поможем, невралгия. Нужно в специализированное учреждение. – Мужик отходит, Глеб смаргивает, опознавая приемный покой. Отец стоит в отдалении, сцепив руки в замок, слушает молча. Блядство. Вот не было этого гандона старого, не было и приступов.

— Может, таблетки какие попить? Хоть что-то. Мы же не в каменном веке.

Мужик закатывает глаза, отряхивая белый халат.

— Вы, может, и нет. А мы – очень даже. Препаратов нет, оборудования нет, мы мало чем сейчас отличаемся от бабок-знахарок, препараты вам нужны серьезные. При неверном подборе побочки будут катастрофические, я на себя такую ответственность брать не буду. При всем уважении, вам нужно хотя бы на ЭЭГ. Снимок сделать, может, у него опухоль в мозгу.

Опухоль. Хорошо бы. Тогда просто застрелиться, и дело с концом.

— Я вас понял. Встать можешь?

Глеб поднимается на локтях, встает показушно, чуть покачнувшись. Живем пока, живем. Сегодня пережить, и уже будет успех. Он облокачивается на отца, и они медленно плетутся к выходу из больницы, Глеб ее за время своего пребывания выучил как свои пять пальцев. Тогда тут была Алинка, это скрашивало, а теперь… А теперь непонятно, что будет дальше.

— Тебя так затрясло, что я решил сразу в больницу ехать. Такое бывало раньше?

Глеб молчит, ногой пиная дверь.

— Неважно.

— Важно. Может, тебя наркоманка по голове огрела и это стало началом конца. Я ж не врач, я не могу тебе корректную версию выдать.

Глебу тяжело об этом говорить. Тяжело вспоминать, как он сам игнорировал похожие симптомы у совсем еще мелкого брата, уговаривал каши побольше есть. Он просто растет тощим и слабым, потому и колошматит его, как на морозе. А Глеб вон кашу ест, и все с ним хорошо.

Макс в нем нуждался. Тянулся к нему, искал одобрения, мать на него столько надежд возлагала, маленький светлоглазый мальчик с ангельской улыбкой. И материнским ядовитым характером. Потому он и был любимчиком, а Глеб так, первый блин, который комом традиционно. Макс был весь в нее, очень мягкое, правильное лицо. Макс носил ее фамилию. Макс был маменькин сынок и мамина гордость.

Макс первый полез в криминал, а Глеб так, чтоб мелкий не присел по глупости. Было в нем вот это желание лучшей жизни любыми способами, которое в самом Глебе проснется гораздо позже. Материнское наследие, фамильная склонность к легким путям и быстрым деньгам. Но мать была осторожна, а они… А они были мелкие и тупорылые. Лебедев тоже Макса оберегал как мог, Толик вообще очень доброе существо, ему лишь бы слабых защитить и успокоить. Но в ту ночь на дело с ними не пошел, сослался на бабушку. Может, эта старая ведьма чуяла что, но по этапу пошли Макс с Глебом, а Лебедев остался пинать мяч в одиночестве.

Вернулся Глеб уже один. Нелюбимый, неправильный сын. Он должен был успеть, должен был полезть под нож и защитить, но не успел. Или просто струсил.

— Глеб? – Отец останавливается.

— Да знаю я, что это такое и чем заканчивается. Толку-то. Ну сдохну скоро, кому какое дело. Прикопают за оградкой и забудут, нихуя хорошего в жизни не сделал.

— Это ты зря. Я тебе поставлю памятник безымянному дятлу, все пацаны с района будут конфеты таскать.

Глеб давит смешок.

— Я не боюсь умирать.

— Все не боятся, пока не начнут.

Играть в гляделки с бутылкой водки – занятие крайне увлекательное. Анатоль занимается этим уже с полчаса, уговаривая себя не сдаться на поругание зеленому змию. Отказаться от алкоголя оказалось делом сложным, он держится уже целый месяц, а, как известно, именно через месяц наступает первый срыв. Бутылка моргать отказывается, Анатоль горестно вздыхает и убирает ее под стол. На «то самое» кольцо осталось поработать еще месяца полтора, благо, что Палыч не появляется и голову не делает. Чумбоева ему взаимностью отвечать отказывалась, дважды выкинула цветы с окна и один раз – какая! – самого Анатоля спустила с лестницы, но он не сильно унывал из-за этого и продолжал свои попытки завоевать сердце непокорной следачки. Ну наговорил гадостей по пьяной лавочке, с кем не бывает? Что теперь, всю жизнь обижаться? Пока Катька ходила в роли его сердечной подруги, мыслей о женитьбе в лысой голове не возникало, а как отшила, так сразу гордость мужская взыграла и силушка богатырская появилась на подвиги. Отказ от синьки Толик считал подвигом, этому вашему Муромцу такое и не снилось, он на печи лежал тридцать лет и три года, а Анатоль всего выходные. И кто тут богатырь?