Книга Верь/не верь, страница 148 – Инна Борисова

— Я извинюсь перед Гришей, как только перестану бояться выйти из квартиры. И оставайся у меня сегодня, ну на хер, я тебе в комнате постелю.

На кладбище совсем тихо, Глеб останавливается у оградки, тяжело выдохнув. Место победившей демократии: палачи лежат рядом с жертвами, красные рядом с белыми, ворье напротив ментов. Земля уравнивает всех, расставляет по своим местам. Причудливый узор бытия.

Реальность. Жестокая вещь. Ощущение близости собственной смерти будто сбросило шоры с глаз, самонадеянное ощущение непричастности. Реальность не только у тебя в голове, ты являешься ее частью, нет никаких проекций, видений, фантазий, есть запорошенные снегом надгробия, свежий весенний воздух, молодое еще солнце. Тероев как-то рассказывал ему о солипсизме, Глебу понравилось. Подумать только – реальность может существовать только в твоей голове, все вокруг лишь игра твоего подсознания. Глебу даже хотелось величать себя солипсистом, но Тероев лишь посмеивался.

Ещё один синоним к слову «долбоеб».

Ты сопричастен к реальности, а значит, соучастник. Это очень ярко доказал ему отец. Беги не беги, а факт есть факт.

Он смахивает снег с надгробия, протирает выцветший керамический портрет, жалея, что не взял с собой воды. Идиот.

— Помочь?

Глеб не оборачивается, думая, что пристрелит того, кто стоит за спиной. Кто бы это ни был – сейчас ему нужно уединение, а не разговоры с сердобольными незнакомцами. Удивительное свойство жителей города, они, как Глеб, готовы не замечать всей отвратительности на его улицах, но иногда в них просыпается милосердие, даже доброта. В абсолютно произвольном порядке. Но к мертвым все относятся с благоговением, как будто они видят. Как будто они следят. Баба Шура так вообще на кладбище каждую неделю ездила, Толик как-то жаловался. Самый настоящий культ мертвых, и с гостинцами, куда ж без гостинцев.

А еще, мертвых почему-то любят больше, чем живых. Возможно, потому, что они молчат.

— Обойдусь, спасибо.

Глеб остервенело натирает портрет, думая, что надо бы заказать новый. Теперь крест можно поставить, а не вот этот серый заржавевший металлический обелиск.

— Я настаиваю.

Он отбрасывает тряпку, разворачивается раздраженно, готовый выхватить пистолет. Парень с лопатой в огромной шапке, закрывающей пол-лица, в старом грязном ватнике. Пиздец, бомжи совсем охуели, и нормально ему глаза в мех пялить?

— И че тебе надо? Я тебе щас яйца отстрелю, если не отвалишь, помогатор.

Парень ухмыляется, тянет руку через оградку.

— Меня Гера зовут. А тебя?

— Пошел – имя, на хуй – фамилия. Ясно изъясняюсь?

— Ты че без семьи-то пришел? Мертвых проведывать надо с семьей, так принято. Традиции не чтишь?

Глеба перехлестывает, он выхватывает пистолет, целясь парню прямо в лицо.

— Рожу покажи, чтоб я тебя на опознании не перепутал. Ну?

Тот пожимает плечами расслабленно, мол, как хочешь. Стягивает шапку, улыбается широко-широко, Глеб вздрагивает всем телом от узнавания. Шрам. Чертов поганый шрам.

— Уговор наш помнишь?

Глеб не думает, просто стреляет, но парень лишь вздыхает. Ни крови, ни падения, ничего. Будто его там нет.

— Я совсем ебнулся, да? Это галлюцинации? У меня опухоль в голове?

Глеб задает вопросы, понимая, как это глупо. С глюками он еще бесед не вел.

— Может быть. Я тебе че, врач? Вон, видишь, пустой участочек, это для тебя. Там и Ева через три оградки, все, как договаривались.