Книга Верь/не верь, страница 153 – Инна Борисова

Ночь сегодня особенно ясная, небесный кузнец сковал достаточно серебряных гвоздей, чтобы прибить их к черному полотнищу небосвода. Алина где-то читала, что звезды уберегают небо от падения, сейчас эта метафора кажется особенно красивой. Тьму рассеивают лишь оранжевые фонари, подсвечивающие черные сугробы выпавшего вчера снега, как будто на Линдград просыпали золу. Аномально сильный ветер наотмашь бьет в окно, ставни содрогаются, тихо постукивает стекло.

— Сань? – оборачивается. – Пойдем погуляем, ангиной заболеем?

Рыжий выныривает из коридора с очередной книгой и сигаретой в зубах.

— Не, сейчас нельзя. Утром, может. – Подходит к Алине, глядя по-отечески свысока. – Жрать будешь? Или у тебя опять тоска по несбывшемуся с вором в законе?

Она тут же отворачивается, сжав губы в тонкую нитку. Говорить об этом с санитаром не хочется.

— Мама говорила, что тоску можно заговорить. Сказать правильные слова на ветру, и все сразу пройдет. – Поджимает ноги под себя, кутаясь в свитер и нахохлившись недовольным воробьем в солнечной ванночке. – Знаешь такие слова?

У Сани взгляд внимательной собаки, готовой нести кость.

— Может быть. Ты веришь в колдовство?

— Я верю во все на свете. Мы многого не знаем, мне нравится думать, что есть элемент необъяснимого чуда. – В окно прилетает ветка, Алина вздрагивает от неожиданности.

— Раз ты веришь в колдовство, то на улицу нам точно выходить нельзя. Говорят, что это Ижанд бушует. – Он понижает голос. – Когда-то тут был лес, и у него был свой хозяин. Потом лес вырубили, и теперь он блуждает по городу, а когда злится, поднимается сильный ветер. И хорошо бы не попасться ему на глаза, он обращается в большого медведя и наводит порядок. – Подходит к холодильнику. – Так будешь есть?

— Буду. Приготовь что-то простое. – Мягко соскальзывает на пол. – А то в прошлый раз ты перестарался. Где ты вообще взял рецепт ботвиньи, у Ивана Грозного?

— У мамы. Это был ее любимый суп. – Глаза Сани гаснут, погружаясь в воспоминания. – Она готовила его гораздо вкуснее.

Алина останавливается в дверях.

— Какой она была? Мама.

— Хорошей. Очень доброй, но зашоренной. Я ее не виню. Мы люди разных поколений и должны любить друг друга, несмотря на наши различия, мне кажется, так правильно. Семью надо беречь, если она есть.

Алина задумывается, ничего не отвечая, и уходит в свою комнату. Так ли он неправ в своих суждениях? Перед глазами деспотичная матушка: ее лицо всегда будто немного недовольно окружающим миром, она смотрит с плохо скрываемым огорчением. Дочь всегда недостаточно хороша, недостаточно худа, накрасилась слишком вызывающе, говорит слишком по-хамски. Может быть, она просто не может выражать свою любовь другим способом, потому что ее не любили в ином ключе? Может, она и правда хочет ей того счастья, которое для нее понятно?

Счастье – зыбкая полупрозрачная ткань, что рвется от неподобающего обращения. Чтобы уметь такую сделать, нужно сломать не один ткацкий станок, расшить ее бисером надежды, радости, понимания. Принятия. Алине с трудом дается принятие, бунтарский дух требует выхода и свободы. В свободе ли оказалось счастье? Или в тихом ужине с родителями под дебильный сериал?

— Яичница. – Саня заходит в комнату, вручая тарелку. Алина поудобнее устраивается в кровати и ест без удовольствия, ей все кажется пресным, потерявшим былые краски. Дело было даже не в Андрее, а в том, что она так и не придумала, как возвращаться домой после такой череды неправильных решений. Как родителям в глаза смотреть? Стыдно, очень стыдно отвечать за свои импульсивные порывы.