Книга Верь/не верь, страница 158 – Инна Борисова

— Да ща, они перебесятся, и я вернусь. Такой план. Саня сказал сегодня, что семью надо беречь, пока она есть. В точку, как мне кажется. Ты столько лет один был, папаша же старается. Я это понимаю, ты понимаешь, может, есть смысл дать ему шанс? Он же тебе не плохого хочет, какой бы ни был.

— Я вообще не понимаю, хули ему тут надо. Сидел бы себе дальше на нарах, в потолок плевал и судил воров. Я зачем? Столько лет похуй ему было, а тут здрасьте. – Глеб мягко высвобождает руку из Алининых пальцев.

— Он же не молодой. Смертник к тому же, как все воры. Может, о вечном задумался, о том, что оставит после себя. У папаш это бывает, мой тоже иногда по пьяной лавочке начинает нудеть, что мог бы дать мне больше.

— Так и дал бы, может, из дома бы не свалила. Я не люблю чувствовать себя уязвимым, он со мной как со школьником обращается. Мне тридцать скоро, алло!

Алина фыркает. Знакомая история. Она хорошо помнит, как бабка шпыняла мать, как будто та только школу окончила. А мать тогда уже была женой майора, родила дочь и продолжила учительскую карьеру. Что, впрочем, не мешало старухе скабрезно комментировать все, что происходило в квартире.

— Да хоть пятьдесят. Ты всегда останешься для него мелким, это такая специфическая родительская оптика. Хрен знает, что с ней делать. – Алина снова зевает, прикрыв рот ладонью. – Включишь мне «Битлов» перед выходом? Давно не слушала, у Сани нет магнитофона. И не отнекивайся, я помню, что сама дарила тебе кассету.

Когда Глеб встает, она по-детски ловит его за ногу и обнимает, ткнувшись носом в районе левого бока.

— Я для тебя всегда буду мелкой. А ты для меня всегда будешь старым и противным. Это нормально.

— Ну Тероев-то, небось, не старый. – Гробовецкий чуть приподнимает правую бровь.

— Не, он вообще ископаемое. Хорошо бы его никто не ископал, конечно…

Автобус вздрагивает, утробно зарычав и с грохотом двинувшись обратно в город. Анатоль тяжело вздыхает, чешет нос и закуривает сигарету. Он тут давненько не был, пожалуй, с тех самых пор, как Гриша остался совсем один. Тогда его поразила ветхость дома: покосившийся, старый, с изумрудной от мха крышей, он внушал Толику ужас, вызывал непонимание, как тут вообще можно жить. Раз брат перебрался обратно, есть вероятность, что это медвежье логово мало того что не сгнило, так еще и их всех переживет. Умели раньше строить, умели. Тропинка, протоптанная людьми и машинами, значит, братец не бедствует. Толик так и не придумал, что сказать, все мыкался по углам квартиры, косяки пинал, размышлял. Бесово отродье говорило про какие-то плоды, он все перерыл в поисках, но так ничего и не нашел; ни магического свечения, ни колдовской загадочности. Обидно. Куда бабка могла их деть, он не знал, но все проклятия воспринял близко к сердцу, хотя Володя и говорил не обращать на это внимания.

Остановившись у калитки, Анатоль крестится на всякий случай и аккуратно открывает, делает пару несмелых шагов во двор. Сарай ожидаемо сгнил, а хибара ничего, держится, ступеньки жалобно пищат, выдавая его присутствие. Извиняться он никогда не умел, предпочитая все обращать в шутку, поэтому так и встает напротив двери с занесенным кулаком. Минуты тянутся медленно, как будто их специально растягивает невидимый часовщик, чтоб поиздеваться над непутевой лысой головой. Он стучит три раза на выдохе, закрыв глаза, но… Тишина. Толя стучит еще, а потом еще, войдя во вкус. Хлипкую дверь даже он мог бы вынести, но Гриша с него кожу живьем сдерет, денег-то ни у кого нет на новую. Минут через пять из дома доносится недовольный окрик, разобрать который Анатоль не может, дверь открывается порывисто, как будто Заболоцкий знает наверняка, кто пришел.