Книга Верь/не верь, страница 32 – Инна Борисова

Толик впускает девушку, тяжко вздохнув. Катька… С Катькой они с месяц как не разговаривали, а то начала бабке вторить про колдовство, да про херню всякую. Черти к ней приходят, конечно.

— Не опять, а снова. Че вы лезете все в мою жизнь? Хочу пить – пью, не хочу – не пью.

Отегова пожимает плечами, с интересом заглядывая в Гришину комнату.

— Не буди, он замотался на похоронах. После Нового года заходи, пообщаетесь. Он после армии совсем съехал с катушек.

— Я знаю. Папа сказал, там что-то нехорошее случилось, в госпитале лежал несколько недель. Все про мертвяков рассказывал. Но это же Гриша, чего ты удивляешься, он всегда про них рассказывал.

— Алин, не хочу показаться негостеприимным, но тебе лучше пойти домой. Я с твоим батей разбираться манал, мне прошлого раза хватило.

Отегова сразу как-то смурнеет, обхватывает себя руками, закрываясь.

— Я просто такое рассказать хотела… Впрочем, ты прав. Это подождет. Не хочу доставлять вам неудобств. Пока.

Оставшись в одиночестве, Толик направляется в свою комнату. Падает на кровать, тыкает пальцем в мутный телеэкран. Обиделась, наверное, как все девки. Вечно они обижаются на все подряд. Но Алинке простительно, она в их компании самая мелкая, ей сам Бог велел дуться и быть принцесской, с таким-то папашей. У нее и будущее, и наследство, все в ажуре, а она нос воротит. Режиссером, видите ли, станет. Шла бы на бухгалтера, там денег наворовать можно, если мозги есть. С другой стороны, откуда у бабы мозги…

Толя медленно засыпает, услышав сквозь дрему, как тихо скрипнула дверь в бабкину комнату.

Здравствуйте.

Из-за несчастного случая рядовой Заболоцкий был отправлен в госпиталь, но уже идет на поправку, его жизни ничего не угрожает. Он напишет вам, как только сможет.

Юрий Щавелев, рядовой и армейский друг.

У Юры очень смешное лицо. Широкий вздернутый нос, мясистые губы, круглые щеки, делающие его похожим на маленького ребенка. С рыжим ежиком на голове он смотрится еще более нелепо, карие глаза огромные, как будто Юра всегда удивлен. Его брови выгорели на ярком солнце, по лицу рассыпаны веснушки табачного цвета.

Они сидят в убежище, Юра трет покрасневшие от недосыпа глаза, обнимает винтовку ласково, как маленького ребенка.

– Почему ты вернулся, а я – нет? – Он копошится в рюкзаке, вытряхивая на землю несколько человеческих голов. – Вот скажи, где тут честность? Поехали мы все вместе, а вернулась половина, и ты в их числе. А мы – нет.

Гриша смотрит на лица сослуживцев, головы свежие, будто только с тела срезанные. Предсмертная агония отпечаталась на них последней эмоцией.

– Зачем ты пришел? – Гриша чувствует болючий укол совести. Он знает. Но каждый раз спрашивает, как будто это происходит в первый раз.

– Ты нас не похоронил, хотя мы с тобой договаривались. Если умру я, то ты похоронишь меня, а если умрешь ты, то я тебя. Мать над пустым гробом, знаешь, сколько рыдала. – Он трет нос грязной рукой, на кончике остается серый след. – И ведь не чешешься. Даже не поминаешь. Лежишь в тепле, жрешь нормальную еду. Я так и не понял, зачем все это было.

Хочется как-то успокоить его, но это вызовет лишь новую волну агрессии.

– Ты сам говорил, что нас отправили воевать за мир, а не за какую-то из сторон. Хотя срочников не должны. – Тянет зубами заусенец, разодрав палец до крови.

– И что, наступил мир?