Книга Верь/не верь, страница 95 – Инна Борисова

— Красивый. Не я придумал. – Тероев будто забывается, на секунду на его лице появляется непривычная, теплая улыбка, – Да, смысл должен быть обязательно. Если найдешь, скажи, мне будет интересно.

Они несколько дней размышляли об этом, Андрей Павлович цитировал великих философов прошлого, но они ни на шаг не приблизились к разгадке. Спрашивал еще про какого-то умершего в церкви помещика и странные смерти в пятидесятых, но Гриша об этом, увы, ничего не знал.

«Собирая траву, заготавливая дрова, срывая листья, ты должен быть уверен, что они не против. Твою волю проведет лишь то растение, которое позволит тебе себя сорвать. Будь внимателен».

Теплым мартовским утром Гриша сидит на диване, предвкушая, что бандит его, наконец, покинет, спустя три недели совместного проживания. Тероев проснулся раненько и тут же затребовал жрать, уточнил, откуда на столе берется такая хорошая зайчатина, и спросил, можно ли поставлять в ресторан. Вчера давился, а сегодня уже издевается, почувствовав запах свободы.

— Мне нужно соблюдать баланс. Брать для себя так, чтоб без избытка. Иначе неправильно получается. – Отпивает кипяток, уставившись на собеседника. – Больше ничего не нужно?

Тероев стучит ложкой, глаз не поднимает.

— Да. Я не буду беспокоить тебя без надобности и по глупости.

Палыч роется в карманах куртки и выкладывает на стол пачку долларов. И как на это реагировать?

— Тут слишком много, я…

— Дают – бери, – Андрей смотрится в тусклое бабкино зеркало, изъеденное временем, – а бьют – беги.

Гриша поджимает губы. Мудрость, достойная остаться в веках, однако.

— До города подвезете? Раз уж я теперь богач, нужно купить утварь в дом.

— Подвезу, почему нет. И да, забыл тебе сказать: банька у тебя сказочная, после нее как будто заново родился. Все эти новомодные сауны и рядом не стояли.

Они грузятся в машину, лесной массив сменяется деревянными домиками, раньше Грише казалось, что высшим счастьем будет сбежать из этой дыры, а теперь ощущение своего места не покидало. Долгий побег во внешний мир обернулся разочарованием с привкусом металла, высшим благом казалось прийти после школы, а бабушка уже напекла пирожков с капустой и требует дневник на проверку. Летом полоть огород под ярким солнцем, отпрашиваться погулять с одноклассниками, добираться два часа, чтобы час шнырять по подъездам и пробовать сигареты. Воспоминание теплое, окрашенное в розовый закатный цвет.

— Пожарные Петербурга с трудом потушили возгорание на заводе по производству резиновых изделий, оперативники изъяли из подвала десять килограммов наркотических веществ, проводится проверка, – радио в машине тихонько щебечет, но Грише это совсем неинтересно.

Было ли его путешествие метафорическим уходом под землю, врастанием в самую ее суть? Отнюдь. Война напитала его горечью и ужасом, как нож напитывают кровью, но никак не приблизила к пониманию, что делать дальше. Кошмар существования обрушился на него во время первой атаки… Врагов? Друзей? Кто придумывает определение людей, разделяя их на две человеческие массы? И был ли он там на самом деле?

Некому об этом рассказать. Мертвые ему не отвечают.

— Ну че, довыебывался?

Кузьпелев устроился на больничной шконке, качая головой. Глеб смотрит в стену, радуясь, что отвечать необязательно, Серега стабильно заходит к нему каждый день, то ли из жалости, то ли по просьбе воровского совета. Впрочем, сейчас причина кажется неважной. Отец заезжал к нему неделю назад, почти сразу после сцены у ментовки, сидел и долго молчал, пока Глеба колотило от температуры. Он заработал воспаление легких от ночного променада, а пускаться в беседы, когда голова норовит взорваться, как-то несподручно.