Книга Урфин. Захват, страница 11 – Владимир Машошин

Через шесть месяцев ударного труда, поднялись бетонные коробки зданий, и теперь работа кипела внутри.

Жарким июльским днём, желая застать отца, Люба пришла на стройку. Её волосы каштановым водопадом омывали плечи, ситцевое платье то и дело подчёркивало привлекательность молодого тела, гордо блестел над грудью комсомольский значок.

Водимая отцом она много раз бродила между куч строительного мусора, и привыкла к тому, что отмеченные номерами рабочие неизменно улыбались, а солдаты охраны вытягивались в струнку.

Тайком Люба представляла себя графиней, вот она шествует, блистая красотой и молодостью, а вокруг расступаются многочисленные холопы. Недостойные мысли для комсомолки, но что делать, если они приходят? Вспоминались романы о смелых рыцарях, придворных интригах, в голове возникали образы роскошных красавиц томящихся от любви.

Люба никогда не задумывалась, что испытывали согнувшиеся под гнётом бесправия грязные люди. Да и возможно ли, чтобы подобные существа чувствовали? Они лишь пешки, серая массовка её театра воображения.

Возле главного корпуса Люба остановилась, обычно вход охранял солдат, но охранника не было.

«Видимо, с отцом внутри», – решила Люба.

Её стройные ножки, увенчанные серыми сандалиями, весело затопали по ступенькам, взлетев на крыльцо, Люба оглянулась. Солнце слепит, дышится легко, запах травы и мокрой глины щекочет ноздри, мирно щебечут птички.

Вдалеке, словно стайка муравьёв, чёрная группа людей тащила длинную балку, под тяжестью ноши фигуры согнулись и мелко семенили. Справа взревел экскаватор, Люба вздрогнула.

Из недр здания пахнуло цементом и опилками, Люба брезгливо сморщила носик и шагнула внутрь…

Хватились Любы тем же вечером, когда она не вернулась домой. Первым делом обошли знакомых подруг, посетили места, где Люба могла появиться, безрезультатно, после обеда её никто не видел.

Поиски велись пять дней.

Мать Любы, Ольга Викторовна, маленькая черноволосая женщина, бессмысленно глядя сквозь стену, целыми днями сидела и раскачивалась, пальцы схватили тронутые сединой волосы, заплаканное лицо постарело. Дочь единственный ребёнок, больше детей она не могла иметь, и теперь, когда девочка выросла, Любаши вдруг не стало. Материнское сердце рвалось на части, Ольга Викторовна отказывалась верить, рвался наружу глухой протяжный вой, терзала душу невыносимая боль.

Сергей Кириллович ходил мрачный, лицо посерело, взгляд подозрительно рыскал кругом. Отец делал что мог: допрашивал солдат, прочесал объекты, разослал ориентировки и, уж конечно, поднял на ноги милицию. Без толку, дочь пропала. Поначалу верил – найдётся!

Однако дни шли, а вместе с ними, словно чёрный мартовский снег, таяла надежда увидеть дочь живой.

Возможно, тогда ему припомнился старик-бунтарь, что мог «видеть». Сейчас пригодился бы его талант, и, вероятно, теперь Сергей Кириллович многое бы простил, на многое бы закрыл глаза, только бы Любаша вернулась, но старик канул в безымянной могиле. К горлу подкатывал тугой ком, глаза сурового начальника блестели влагой.

Недоброжелатели шептались, будто не выдержав мук, Хват пошёл к ведьме. На окраине города одиноко торчал покосившейся домик, там, среди дикой бедности жила ведунья. Одним взглядом бабка могла навести порчу, так, что даже бравые атеисты и красноармейцы обходили её лачугу стороной. Поговаривали, что измученный горем отец, туда отправился тайком.