Книга Тихая квартирантка, страница 113 – Клеменс Мишальон

Достигнув дна коробки, ты возвращаешь предметы в том же порядке, в каком нашла. Проверяешь и перепроверяешь.

Сверху доносится звук. Голос.

— Рейчел?

Черт! Не отец, так дочь… Ты замираешь. Девочка не знает, где ты. Что, если пойдет искать? Ты составляешь коробки обратно одну на другую. Вытираешь руки о джинсы. Оглядываешься вокруг, выискивая что-нибудь – оправдание, идею, что угодно.

Дверь наверху лестницы открывается. Через несколько секунд Сесилия внизу, рядом с тобой.

Чувствует ли она их, отцовские секреты, витающие в воздухе? Слышит ли женские голоса, шепчущие в темноте, умоляющие тебя, ее – всех, кто захочет слушать, – помнить о них?

— Привет, – говорит девочка, – я тебя искала.

«Ну вот и нашла», – хочешь сказать ты.

— Как насчет прогулки? – спрашивает она. – Я как раз собиралась выгулять собаку. Недалеко, только до реки и обратно.

Река. Очевидно, она имеет в виду Гудзон, если верить путеводителям и карте. Та же река, вдоль которой ты бегала в городе.

— О… Спасибо, – говоришь ты, – но я не могу. Я должна… э-э… сделать кое-какую работу. Наверху.

— Ладно, забудь. – Она замолкает и оглядывается. – Ты что-то искала?

Ты напрягаешь извилины.

— Да. Мне понадобились… батарейки, но я ни одной не нашла, поэтому решила посмотреть здесь. Неважно. Мне не к спеху. Не беспокойся.

Девочка прислоняется к садовому стулу.

— Знаешь, я тоже сюда прихожу.

— Правда?

— Ага. Ночью. Я просто… Мы храним тут кое-какие мамины вещи.

Молчи. Пускай выговорится. Ей нужно, чтобы кто-то выслушал.

— Глупо, – продолжает Сесилия. – Но я скучаю по ее запаху. По другим вещам тоже, хотя у нас есть фото и видео. А вот ее запах вспомнить труднее. Так что иногда я прихожу сюда, достаю один из ее старых свитеров и… сижу с ним немного. – Она смотрит на тебя. – Глупо, да?

— Вовсе нет. Ты просто скучаешь по ней.

О чем ты умалчиваешь: после того как ее отец тебя забрал, ты была не в состоянии дышать, думая о маме. Тебе пришлось вообще отбросить мысли о своей семье, потому что было слишком больно, а ты не могла позволить себе расклеиться.

— Папе лучше об этом не знать, – говорит Сесилия. – Он бы не понял. А если б понял, это причинило бы ему боль. Так что я прихожу сюда ночью, когда он спит.

— Ночью?

— Да, – отвечает Сесилия, потупившись. – Жду, пока он… пока все уснут. И тогда иду. Стараюсь вести себя тихо, но пару раз он меня слышал. Однажды спросил. Я сказала, что иду в ванную.

Слова льются из нее потоком, как будто копились уже давно.

— Я вынуждена красть ключ, – негромко говорит девочка – приходится затаить дыхание, чтобы услышать это. – Каждый раз. Хотя мне это не нравится. – Она качает головой. – Папа оставляет его на ночь в кармане куртки. Он не знает, что я знаю. Он ненавидит, когда трогают его вещи.

Прежде чем ты успеваешь открыть рот, она спрашивает:

— Как ты сюда попала?

Ты хватаешься за самую легкую ложь:

— Дверь была открыта. Наверное, он забыл запереть.

Ты на секунду задерживаешь дыхание. Что, если ложь слишком очевидна? Что, если девочка выведет тебя на чистую воду? Но Сесилия округляет глаза.

— Ого… Серьезно?

Ты киваешь с бесстрастным лицом.

— Наверное, отвлекся, – говорит она.

Ты собираешься сказать: «Да, точно, он занятой человек и не может помнить обо всем на свете», но Сесилия вновь подает голос. Ей охота выговориться, сбросить с плеч груз признаний. Есть вопросы более насущные, чем замки́ и то, помнит ли о них отец.