Книга Тихая квартирантка, страница 74 – Клеменс Мишальон

Наконец-то вы честны друг с другом.

Он входит, не говоря ни слова. Приносит воду, иногда суп. Кормит тебя. Подносит к губам стакан с водой и ложку с куриным бульоном. Поддерживает голову на сгибе локтя. Когда ты глотаешь не в то горло, хлопает тебя по спине между лопатками.

Ты подозреваешь, что именно этого он хочет. Обладать кем-то всецело и абсолютно. Чтобы в нем нуждались, только в нем.

Вероятно, поэтому он передумал. В лесу. Увидел нечто более интересное, чем смерть. Боль и твою бесконечную способность ее чувствовать, демонстрировать. Его привлекает возможность вновь исцелить тебя, при условии, что именно он это сделает.

Пятое правило выживания за пределами сарая: он должен нуждаться в тебе не меньше, чем ты в нем.

Однажды утром, когда Сесилия уходит в школу, он отводит тебя в ванную. Вода каскадом льется на голову, в уши и рот. На языке вкус крови. Он моет мои волосы шампунем, нежно массируя кожу головы. Обжигающая боль. Ты вздрагиваешь, а он говорит: «Не двигайся; я закончу быстрей, если будешь стоять смирно».

Затем тебя тошнит. Он хватает тебя за плечи, наклоняет над унитазом. Одной рукой собирает волосы и держит их, как будто у тебя похмелье, а он друг, или ты больна, а он играет роль твоей матери. Мышцы живота сводит с такой силой, что перехватывает дыхание. Тебя продолжает выворачивать, даже когда ничего не осталось, шумные, болезненные позывы гулко отдаются в унитазе. Ты хватаешь его за руку. Рефлекторно. Не отдавая себе в этом отчета, пока он легонько не сжимает твою руку в ответ.

Вы проходите через все вместе.

Он отводит тебя обратно в спальню, укладывает в постель. Больше никакого деревянного пола. Ты утопаешь в матрасе, простыни мягко касаются щек. Плевать, если одеяло поглотит тебя целиком. Плевать, если рухнет комната. Ты не станешь сопротивляться.

Хватит с тебя борьбы.

Он кладет ладонь на твой лоб. У тебя жар. Перед глазами мутная пелена. Каждый раз при попытке сесть земля под тобой разверзается. Ты говоришь, что тебе нужно показаться врачу, кому угодно. Он просит не паниковать. Все будет хорошо, если ты успокоишься.

В голове раскаленная печь. Ты изранена. Тебе холодно, жутко холодно, даже когда он укрывает тебя новым одеялом. Ты начинаешь себя жалеть. Всхлипывать. Плачешь о себе, о Сесилии, о ее мертвой маме, о женщинах, за которыми он охотится. Печали, одна за другой, наваливаются на тебя. Наконец он спрашивает, в чем дело.

— Твоя жена, – говоришь ты между всхлипами. – Твоя бедная жена.

Единственное, что ты способна выдавить. Он пронзает тебя взглядом.

— Что насчет моей жены?

Ты пытаешься объяснить, увлечь его за собой под накатившую волну боли.

— Такая молодая. Они обе. Твоя жена и дочь. Мне так жаль твою дочь.

Без шуток. Ты ощущаешь ее потерю так же остро, как потерю собственной матери. Она у тебя еще есть? И если она жива, надеется ли до сих пор, что ты тоже жива?

— Рак, – говорит он. – Мерзкая штука.

«Рак? – хочешь сказать ты. – Неужели?»

Ты щуришься сквозь туман лихорадки. Ты думала, не он ли это сделал. Не он ли ее убил. Но он говорит правду. Сейчас вы как никогда близки, как никогда прямолинейны друг с другом.

Он поправляет одеяло у тебя в ногах.

— Порой просто не везет. Она дала ему пинка однажды, но он вернулся пять лет назад.