Книга Согрей меня, Босс, страница 13 – Шарлотта Эйзинбург

— Дамир, — я серьёзно смотрю в его карие глаза. — Боюсь, старшему лейтенанту Пушкарёвой-Басаевой придётся уйти во временную отставку. Минимум на пару лет.

Он хмурится, его руки на моей талии напрягаются. Полицейский инстинкт срабатывает мгновенно. — Что случилось? Кто-то из начальства сверху давит? Или Смирнов опять...

— Нет, — я не выдерживаю и расплываюсь в широкой, счастливой улыбке. Достаю из кармана кардигана небольшую коробочку и вкладываю ему в руку. — Просто у нас в отделе ожидается пополнение. Точнее, в нашей семье.

Дамир замирает. Грозный подполковник, гроза преступного мира, человек, который в одиночку скручивал вооружённых бандитов, сейчас смотрит на пластиковый тест с двумя чёткими полосками так, словно это инопланетный артефакт.

Его глаза расширяются. Он переводит взгляд с теста на меня, потом на мой живот, потом снова на меня.

— Настя... — его голос дрожит. Тот самый стальной, командный голос даёт петуха. — Это... ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, товарищ подполковник, что ваш следственный эксперимент в этом самом лесу полтора года назад привёл к долгосрочным последствиям, — смеюсь я, смахивая подступившие слёзы.

Дамир издаёт звук, средний между рыком и смехом. Он отбрасывает тест куда-то на скамейку, подхватывает меня на руки вместе с пледом и начинает кружить по веранде, осыпая моё лицо, шею и губы сумасшедшими, жадными поцелуями.

— Моя девочка! Моя идеальная, самая лучшая девочка! — повторяет он как заведённый, прижимая меня к себе так крепко, будто боится, что я растаю.

Он осторожно ставит меня на ноги, опускается на колени прямо на холодные доски веранды и прижимается лицом к моему животу, покрывая его поцелуями через толстую вязку свитера.

Я зарываюсь пальцами в его густые тёмные волосы и смотрю на верхушки сосен. Моя жизнь когда-то казалась мне чередой серых будней, дурацких комплексов и нелепых ситуаций. Но потом я поскользнулась в грязевой луже и оказалась в одном сарае с самым невыносимым, властным и невероятным мужчиной на свете.

И теперь я точно знаю: иногда самый грандиозный провал — это лишь начало самой счастливой истории. Истории, где субординация капитулирует перед любовью, а приговор обжалованию не подлежит.