Книга Боярышня Евдокия 3, страница 126 – Юлия Меллер

— Не хочу спать, выспалась!

— Чё? — опешил Семен. — Тьфу, дура! — растерянно выругался он. — Ты чего несёшь? Какое спать?

— А того! — неожиданно обиделась и разъярилась жёнка. — Все вы московские больные на голову! И Тимофей Сергеич меня дурой обзывал. А за что? — резко оттолкнув Семёна, она выпрямилась и на весь двор заголосила:

— Откудова мне знать, надо смотреть или не надо, слушать или не слушать? Уж стараешься, не знаешь, как угодить, а всё одно броси-и-и-ил! — закончила она завыванием, да так, что весь шум смолк и народ дружно уставился на Семёна.

А ему пришлось успокаивать бабу-дуру и дословно повторить, что же её так задело. Она и повторила. Достала ракушку с продетой в неё веревочкой и начала водить перед её носом Семена:

— Спа-а-ать, — протяжно завыла она, — ты хочешь спа-а-а-а-а-ать! — требовал её вой.

Мороз по коже шёл от призывных завываний. Все слушали её, раскрыв рты, крестились, пятились. Кто-то споткнулся, потянув за собой товарища, а баба продолжала угрожающе гудеть своим басом:

— Спа-а-а-ть!

Еле убрались, не потеряв достоинства. Народ первым смекнул, что дело нечисто и испарился, как не был. Служивые отступили, заняв позиции поодаль. Боярин Овин понёсся в церковь, чтобы скорее снять порчу после ведьминского ритуала, чтобы не успела въесться в душу.

А на Семёна снизошло спокойствие — уж Дунькины шуточки он всегда и везде узнает! Это хорошо ещё, что она не применила к этой бабе метод «кручу верчу запутать хочу», а то схлопотать могла от неё по своей умной головушке.

Вызнав у условной преступницы и условно пострадавшей челядинки, в каком направление поехал Тимошка, отправился по следу.

И вот, Волк идёт по следу, останавливаясь на каждом перепутье, чтобы определить, куда двигаться дальше, а служивые позади него ворчат. Рядом с Семёном держатся его холопы и Гаврилин дядька.

Семён уже несколько раз не смог найти на перепутье нужный отпечаток и приходилось наугад выбирать путь, идти по нему, ища след уже там. Не найдя, возвращались и шли в другую сторону. Всё это съедало время, но наконец-то упорство было вознаграждено, и Волк вывел всех к добротному подворью.

— Надо бы весточку Овину дать, что мы нашли, — озаботился Матвей Соловей и покраснел, вспомнив, куда сорвался посадник после завываний ополоумевшей бабы.

— Ты кому служишь? Овину или московскому князю? — озлился Семён.

— Знамо дело, Великому князю, да токмо здесь — не там, а примут нас за татей и из поруба мы ничего сделать не сможем, — спокойно ответил Матвей. Его речь, как и он сам, выглядели основательными, но боярич больше не желал ждать.

— Ты здесь для того, чтобы помогать мне! — отрезал он. — И я тебе приказываю никого не выпускать отсюда — махнул рукой на двор, — без моего ведома, — едва сдерживаясь, прорычал Семён.

И вновь он вспомнил Дуню, ругающуюся на местничество. Как же невовремя ему пришлось столкнуться с этим! Матвей Соловей по приказу князя приставлен к самой Кошкиной, а тут его прогибает худородный боярич! И вообще, Матвей московским князьям служит со времен Калиты, а тут понаехавшие! Как бы не вышло урона чести.

Семён мерился с Матвеем взглядами.

— Боярич, суета поднялась во дворе, — доложил Семёну его холоп. — Можа кто-то отъезжать вздумал?

Волк подобрался поближе, заглянул в щель. Дворовый пес залаял, но был обруган, посажен на короткую цепь, и никто не понял, из-за чего псина подняла шум.